Чем старше Поля становилась, тем отчетливее бабушка видела, что девочка, резвая и дикая, ей неподвластна, и она отвела ее исповедоваться. Поле нравилось, как в церкви блестят золотые оклады икон и как горячо пахнет ладан. Когда священник в парчовом одеянии, от которого она не могла отвести глаза, спросил ее о грехах, Поля прямо перечислила все свои преступления. Особенно отметила, что злит маму не нарочно и как будто даже не по своей воле. Батюшка наказал ей читать десять раз «Отче наш» и двенадцать раз «Богородицу» и отпустил с миром.
Пока Поля с бабушкой стояли в лавке, пришли четыре мальчика лет восьми. Они купили самую большую свечку и попытались поставить ее под какой-нибудь иконой, но свеча была очень толстая и не влезала в подсвечник. Мальчики мучились, плавили ее над огнем, оживленно ковыряли маленькими ногтями. На шум вышел батюшка. Он взял свечку и спросил, кому мальчики хотят ее поставить.
– Кошечке! – ответили мальчики.
– Кошечке нельзя, – сказал священник строго, – тут вам не зоопарк.
Поля стала молиться за каждую подъездную кошку. Она пробовала делать это истово, как старухи в церкви, отвешивая поклоны до самой земли, и испытала возбуждение, какое бывает, когда летишь с ледяной горы на скрипучих санках. Заходясь от восторга, она повторяла «Сущий на небесах!» с радостным детским смехом и долго не могла понять, с чего так завелась заставшая ее за этим действом бабушка. Ссутулившись под криками «Бог тебя накажет! Он видит тебя насквозь!», Поля поняла: что бы она ни делала, все всегда будет неправильно. Просить прощения бесполезно, и ей остается только одно – ждать наказания.
– Ты что, влюбилась, что ли? – спросила, чиркнув спичкой, Мила, когда они вышли из художки.
– Ну да, – отозвалась Поля.
– Дура!
Тогда в роще Кирилл так и не обернулся на нее, но, когда после пленэра все складывали свои рисунки в школьном классе, Поля подошла к нему и выхватила из рук бумажный лист. Черные деревья застыли над обрывом, но в этом спокойствии было что-то тревожное – будто вот-вот налетит ветер. Она припечатала бумагу к губам, и внизу появилось смазанное красное пятно: «Подарок тебе, Алексеев!» Выдернув из ее рук рисунок, Кирилл начал яростно тереть оттиск рукавом.
На улице было темно, а темноты Поля боялась. Она представляла, как на дороге ее сбивает машина и как за гаражами ее хватает черный человек. Как будто везде ее мог настигнуть посланный Богом ассасин.
На крыльце художки Поля семь раз открыла и закрыла входную дверь.
– Ты чего? – озадаченно спросила Мила.
– Пошли! – Закончив ритуал, Поля спрыгнула со ступенек и бесстрашно шагнула в темноту.
Отправить ее в художественную школу предложила учительница изо – беспечную размашистость линий она приняла за уверенность рисовальщика. Бабушка подхватила эту идею, обнадеживая себя, что, увлекшись чем-то, девочка научится усидчивости. Художественной жилки у Поли не было, и рисовать она не любила. Но ей нравился уголь, и, растирая черным по шершавой бумаге, она катала под пальцами приятное тепло тлеющей древесины. Все свои рисунки она бросала неоконченными и никогда к ним не возвращалась. Даже за мольбертом Поля оставалась оживленной – всегда на виду, как линия горизонта.
Кирилл не разговаривал ни с кем и был на голову выше каждого. В отличие от других ребят и девчонок, которые ходили в художку, потому что больше идти было некуда, и, слушая за штудиями про злобного гения, трепались, кто с кем целовался на дискотеке, он был действительно увлечен рисунком. Кирилл жил вдвоем с матерью, которая прислуживала в церкви, и учился рисовать, чтобы расписывать длинными лицами святых храмы. Они жили в половине старого черного дома, который делили с пьяницами. Оксане было за сорок, когда она забеременела Кириллом. Отцом мальчика был этнический немец, он эмигрировал в Германию еще до родов.
Однажды Поля готовилась к докладу по отечественной истории и прочитала про Яна Палаха. В год, когда советские войска вошли в Чехословакию, двадцатилетний юноша вышел на Вацлавскую площадь, снял пальто, достал пластмассовую бутылку, облил себя бензином и чиркнул спичкой. Через секунду, охваченный огнем, он упал на мостовую. Кто-то – то ли водитель ходившего тогда по площади трамвая, то ли какой-то прохожий – набросил на пылающее тело пальто и сбил пламя. Юношу доставили в ожоговое отделение, где он вскоре умер.
Из одной проповеди Поля помнила, как «пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих». История Палаха ее заворожила, и она долго всматривалась в его портрет. Было что-то знакомое в этих черных вихрах, в пронзительных широко посаженных глазах, в тяжести кончика носа и едва очерченных скулах. Вечером, в художке, вяло выцарапывая на бумаге гипсового мальчика, она поняла, что те же волосы, глаза, нос были у Кирилла.
В Масленицу мальчишки гнали собранные по поселку шины и, уложив в высокую башню, поджигали их. Липкой резиной они пачкали палки и метили черным девчонок. Девчонки визжали, уворачиваясь. Ребята постарше надевали холщовые перчатки, брали лавовую черноту в руки и ставили отметины прямо на девичьих лицах: размазывали теплую вонючую массу по кричащим губам. Поля тоже отпросилась посмотреть на пылающий столп. Она увязалась за одноклассницами, но в гомоне толпы потерялась и пошла прямо к огню.
Кто-то из старшеклассников – она не успела рассмотреть лицо – толкнул Полю в грязный сугроб и склонился над ней, размахивая перед глазами черной ладонью. Она зажмурилась, почувствовала, как прошлась по рту шершавая перчатка. Гоготнув, парень крикнул:
– Первая готова, на хуй!
Она видела, как над костром порхают искры, а потом в сердцевине у него что-то хлопнуло, и огонь выпрямился, взметнулся прямо в черноту неба. Ребята отпрянули, оробев. У одного загорелась перчатка, и, отчаянно матерясь, он отвел от себя ладонь, будто так мог отдалить и боль, и в ужасе замахал рукой, пока кто-то не додумался толкнуть его в отполированный пеплом снег.
Поля встала и отряхнулась. По дороге домой она сделала крюк до старой водоразборной колонки недалеко от церкви. Напирая на железный рычаг, ловила в ладони воду, терла руками черное лицо, но только еще больше пачкалась.
– Ты так не отмоешь.
Поля оглянулась.
– Холодным не отмоешь.
Это был Кирилл.
Поля снова потерла лицо. Кирилл смотрел на нее секунду, а потом достал из нагрудного кармана маленький сверток:
– На вот, держи.
На белом платке с вышитым в уголке крестиком лежал кругляшок просвирки.
– Это тебе платок, вытереться.
– А можно?
– Можно.
– А это?
– Давай пополам.
Кирилл разломил хлеб на две части. Одну проглотил сам, а другую вложил в черный Полинин рот.
Поля шла домой, и обступавшая ее темнота была сверхлучезарной – такой прозрачной и сияющей, что ни один убийца не сумел бы спрятаться в ней. Она ощупывала внутри себя новое – открывшуюся ей величайшую тайну. Как будто она могла видеть мир глазами Бога.
Дома, свернувшись в кровати, Поля поднесла к губам руку и впилась зубами в мягкую мышцу оттопыренного большого пальца. Боль жаром разлилась по ладони. Утром у нее начались первые месячные. Раньше бабушка рассказывала ей: редко, но все-таки иногда случается, что кровоточат образа Христа и Божьей Матери и это признак святости, и Поля решила, что Бог отметил ее, сделал равной себе. Когда бабушка сказала, что значит это совсем другое, что она не Богом стала, а женщиной, Поля спросила:
– А может быть, что Бог – женщина?
Бабушка влепила по лицу:
– Чтобы я этого больше не слышала.
Теперь Поля часами торчала в ванной. Она видела, как меняется ее тело и – вся она. Как крепнет, распускается огненным цветком монардой между грудей какая-то необъятная сила.
Однажды Поля взяла в бабушкином сундучке с принадлежностями для шитья иголку покрепче и закатала рукав. Так делали все девочки в классе – выводили имена парней у себя на руках, забивали их под кожу. Она посмотрела в отражение. Белые щеки с коричневыми веснушками, почти бесцветные серо-голубые глаза, на голове шурум-бурум из спутанных кудрей. Поля прошла в кухню и повернула вентиль конфорки, чиркнула спичкой. В детстве, стоило ей увидеть голубое пламя горелки или дугу электросварки, она теряла всякое ощущение времени и могла очнуться, осознав, что ее рот – Сахара, а спину ломит так, что не двинуться с места.
Когда иголка стала красной, Поля приложила к лицу ломтик холодного яблока, а потом воткнула иглу в крыло носа и тянула, пока та не прошла насквозь. В получившуюся дырочку она вставила маленькую сережку-гвоздик, блестящую, как бриллиант.
– Слышь, Поль, тут прическа прям как у тебя!
Мила существовала в школе в окружении подруг, близняшек Юли и Лили. Они любили журналы про звезд и просиживали перемены, склонившись над глянцевыми страницами.
– Да иди ты!
Поля покрасилась в черный недавно. Склонившись над ванной в квартире соседки Алены, она смотрела на стекающую с волос темную пену и представляла, как черная вода наполняет ванну, выплескивается на пол, заливает комнату, квартиру, поселок, весь мир.
– Ты идешь на дискотеку? – спросили девочки.
– Да блин, – задумалась Поля, – мама не пустит.
– Так убеги!
Дискотека была по субботам, а каждый понедельник на большой перемене проходил разбор полетов. Девчонки хвастались, как целовались со старшеклассниками: «Да, прям с языком!» – и курили одну на двоих сигарету: «Так, блин, эротично!» Приняв самый невозмутимый вид, на какой только была способна, Поля слушала их с замирающим сердцем. Никогда и ничему она не завидовала так, как восьмикласснице, которая ерзает на коленях мальчика под грохот музыки. Пока Поля торчала дома, эти девчонки отправлялись в крестовый поход и возвращались оттуда с таинственными артефактами и плененными узниками.
– Не, серьезно, приходи, – участливо сказала Мила, но тут же отвлеклась на влетевшего в класс Серого: – Серый вон джин-тоник нам купит. Да, Сереж?