ей. Кира любила эту работу. От плиты всегда было жарко, и она снимала кофту и юбку, надевала халат прямо на белье. Чувствовала, как трепещут маленькие цветы на теле. Разведя основу до состояния жидкой сметаны, вливала пахучие вытяжки – ни дать ни взять современная ведьма, – и комната наполнялась резким запахом весны. В солнечном сплетении слабо покалывало, и Кира испытывала чувство, схожее с тем, что переживает ребенок, когда впервые видит тигра, или горящие в темноте флуоресцентные краски, или бенгальские огни.
После смены Кира долго стояла под водой, смотрела, как кожа покрывается серебряными венками. Водила руками по плечам и подмышкам, по животу и под животом. Слава хороший человек, и у них все будет хорошо.
– Кир, ну ты скоро? – Жанна без стеснения открыла дверь, и из коридора потянуло холодом.
– Уже выхожу.
Кира закрутила кран, вышла из душевой, быстро обтерлась и обернула голову полотенцем. Она думала, что Жанна ушла, но та стояла в предбаннике и смотрела на нее.
– И давно у тебя так?
– А, это? – Кира подняла замотанную в чалму голову, выпрямилась, дотронулась до цветка на животе. Отросток вздрогнул под ее пальцами, как пружина.
– Нет, красное.
Кира перевела взгляд сначала на бедро, потом на выемку с внутренней стороны локтя, затем на другие покрасневшие пятна, оставшиеся на месте вырванных из тела цветов.
– Только не говори, что ты… – ужаснулась Жанна.
Кира опустила глаза.
– Не я…
– Вот дура! – выпалила Жанна и ухватилась за дверную ручку.
Она отвернулась, но Кира видела ее дрожащие плечи. Секунду назад Жанна рвалась в коридор, а теперь остановилась в нерешительности перед дверью. Вздохнув, повернулась к Кире:
– Нельзя, ты понимаешь, нельзя… – Она приблизилась к ней, все еще голой, и взяла ее за руки. – Просто нельзя.
Ладони у Жанны были влажные. Будто это она, а не Кира только что вышла из-под воды. Пятна у Киры в самом деле выглядели плохо – под тонкой кожицей собиралась прозрачная жидкость, а когда пузыри лопались, на их месте оставались красные язвы. Кира мазала левомеколем, заклеивала пластырем, но лучше не становилось. Пятна не болели, но в последнее время ей стало казаться, что от нее пахнет чем-то вроде старого мяса. Она и чувствовала себя неважно: все время хотела спать, работала вполсилы и спасалась только тем, что подолгу стояла в душе. Иногда ей казалось, что она умирает, как сад, но без надежды на воскресение.
Кира высвободила руки и смущенно улыбнулась. Щеки у нее горели. Жанна была старше, и они никогда не общались близко, хотя и работали вместе двенадцать лет. Кира даже мужа ее никогда не видела: говорили, что у него фобия – боится людей, поэтому не выходит из дома. Она натянула трусы, сняла с крючка лифчик, просунула руки в тонкие бретельки. А когда снова повернулась к Жаннне, та стояла перед ней, задрав полу халата. Повыше колена торчала маленькая розовая маргаритка.
Вернувшись домой, Кира заглянула в комнату к сыну, позвала:
– Жень!
Пусто. Они со Славкой придумали подарить ему на день рождения компьютер и уже купили специальный стол с полками. Кира сгребла со стула одежду, положила на кровать. Села за стол и стала бездумно листать сваленные в кучу тетради, учебники и другие книги, с яркими обложками и библиотечными метками. Откуда-то выпала сложенная в несколько раз бумажка. Кира развернула ее и прочитала: «Я так рада, что ты такой же странный, как и я». Отстранилась, заложила большие пальцы за поясок халата, зрачки ее сузились. Что это? Зависть или ревность? Опустив руку в карман, потрогала записочку-заклинание, повторила про себя по памяти: золотарник, флокс, крокус, анютины глазки. Сунула записку в книжку, вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.
Женя родился раньше срока и очень маленьким. Роды были тяжелыми. Кира изо всех сил тужилась, но ничего не получалось. «Ишь, лежит, королева, – кричала на нее акушерка, – ребенку плохо, он задыхается, а она не тужится!» Потом в палату зашли еще две женщины. Они схватили Киру за руки и ноги и стали локтями давить на живот, ругаясь, какая она плохая мать, зачем вообще ноги раздвигает, раз рожать не хочет. Одна из них ударила Киру по лицу, и она заревела от бессилия. Она не почувствовала, как ее разрезали, но видела, как зашивали, – все два часа ребенок валялся на пеленальном столе.
Когда ей дали его, туго запеленутого и с морщинистым личиком, в руки, она решила, что он похож на цветочный бутон. У ребенка была прозрачная кожа, сквозь которую проглядывали синие прожилки. Она наклонилась к нему и почувствовала холодноватый, с легкой горчинкой аромат белой розы и свежескошенной травы. Потом она вливала ему в рот белый сок, который вытекал сквозь треснувшую кожу сосков, и сама становилась цветком – отцветшим, полумертвым.
В ванной включила стиральную машинку, которая уже три дня стояла с постиранным бельем в барабане, – пришлось запускать по новой. Еще одна груда белья лежала неглаженой в спальне. Кира достала гладильную доску, утюг. Погладила и разложила пошатывающимися стопками все вещи.
– Ты чего в потемках? – Слава щелкнул выключателем, и комната утонула в желтом свете. – Когда ужинать?
Кира и не заметила, что уже стемнело.
– Через двадцать минут.
Пока на плите закипала вода, на улице заколотил дождь, и Кира открыла окно послушать, как он рыхлит землю. Дождь всегда пробуждал и ее тягу к земле, и она с тоской подумала, как долго еще до весны.
Не докричавшись Славы ужинать, зашла в комнату:
– Ты здесь будешь?
– Неси, – ответил в телевизор Слава.
Как-то Слава рассказал ей, что в старших классах был влюблен в одну девушку, но мать запретила ему с ней встречаться, и они расстались. Кира не знала свекровь – она умерла от рака желудка незадолго до того, как они со Славой сошлись. На заводе об этом говорили с облегчением, не скрывая отсутствия скорби. Отец Славы ушел от них, когда тот был ребенком, – вернулся на родину, и мать больше не вышла замуж, посвятив себя работе и сыну, с которым была требовательной и жесткой. Та девушка сошлась с другим, родила дочку, после смерти несостоявшейся свекрови пришла работать на завод. Слава говорил о ней редко и мало. Кира видела, что каждое слово причиняет ему боль, и удивлялась, не верила, что ее муж способен на сильные чувства. Иногда ей казалось, что он до сих пор стыдится своей слабости, вынудившей его пойти на поводу у матери, и она жалела его, представляла, как все было бы, не откажись он от своей любви. В такие минуты жизнь пугала своей непоправимостью, и Кира боялась, что каждый неверный шаг, последствий которого она пока не видит, может привести к катастрофе.
– Кстати, – сказал Слава. – У Зорева мать умерла. Слышала?
Иногда Кира забывала, как выглядит, ощущала себя бесформенной и зыбкой. Тогда она начинала рассматривать руки, вытягивала перед глазами пламенеющую рыжим прядь, взвешивала на ладони грудь, разводила пальцами складки на животе. Тем вечером это чувство было особенно острым.
Она не думала встречаться с Зоревым, но, когда муж ушел на смену, стала собираться.
Несмотря на ветер, на улице было тепло. После дождя стоял запах парной земли, который всегда напоминает о весне, и в темноте мерещилось, что уже апрель. Подходя к ферме, Кира заметила, как большая косуля беспечно прогуливается перед домом.
– Рахель! – тихо позвала Кира, и животное метнулось в черноту.
По телу разливалась вялость, и Кира засомневалась, стоит ли идти. Все-таки она постучала в дверь, и, словно в ответ на стук, по ту сторону раздался кашель, а потом дверь распахнулась, отлетев так, что крючок рухнул со всей одеждой.
– Кира? – Зорев чиркнул по губам костяшками пальцев. – Давно не виделись.
Она почувствовала, что красные пятна на теле раздуваются, как амебы, готовые поделиться надвое. Зорев был пьян.
– Выпьешь?
У двери Кира заметила ружье.
– Чуть-чуть.
Поднеся к носу стопку, поморщилась, потом плеснула жидкость в рот и скривилась еще сильнее.
– Пей ты по-нормальному, блядь! – Зорев хлопнул по столу.
После визита Володьки с семьей она еще несколько раз приходила к нему, а потом перестала. Все закончилось так же, как началось, – само по себе.
– Я больше не буду. – Кира смутилась.
– На! – Он налил еще, потом посмотрел на нее влажными глазами, мутными и блестящими, как у новорожденного животного, притянул за шею, лицом к лицу, раздвинул губы языком. – Вкусная.
Отец Киры умер в пьяной драке. Школьный приятель забил его во время кухонной ссоры табуреткой. Чтобы это скрыть, он отнес тело в сарай и сказал всем, что мужчину забодал насмерть бык. Отца хоронили в закрытом гробу. Кире было шестнадцать, и она только поступила в техникум.
В горле застрял тугой комок, она попробовала его сглотнуть, но ничего не вышло. Кира отстранилась, сползла на край табуретки. Ей нужно было куда-то деться, и она стала искать, за что бы зацепиться глазами. На краю стола в зеленой мутной банке стоял букет золотарника. Стебли засохли, дерево столешницы усыпано желтым крошевом. Это дикие цветы, они выросли, хотя их никто не сажал. Кира придвинула банку и вытащила ветки.
Кира думала, что ее мать любит отца, но, когда он умер, она собрала все его вещи и фотографии, отнесла в огород, свалила в старую железную бочку и подожгла.
Выбрасывая цветы в мусорное ведро под мойкой, Кира спросила:
– Сколько лет было твоей маме?
– Не хочу о ней, – ответил Зорев.
Кира не знала, что говорить. Темнота на улице теперь была для нее желаннее темноты его глаз.
– Не уходи, – вдруг попросил Зорев, и она тут же обмякла. Поднявшись с табуретки, он подошел к Кире и притянул к себе. Сцепив пальцы у нее за спиной так, что она не могла пошевелиться, отчеканил: – Не уходи.
Со своего места она видела, как за верхушками деревьев белеет диск луны. Вдруг на нее накатило тихое желание стоять вот так, не шевелясь, пока ноги не устанут, а потом опуститься на пол и пролежать на нем, сцепившись руками, ногами – телами, до весны.