Цветы наполняли вечерний воздух тяжелым запахом, завлекали нектаром мотыльков, и все в саду шелестело и двигалось. Глухой трелью стрекотали сверчки – монотонный, вгоняющий в транс звук трения упругих крыльев о рубчатые задние лапки можно было включать на занятиях йогой для более глубокого погружения в шавасану. Поверх рваной линии травы битым стеклом звенели белые звезды. Поля отвела руками метелки золотарника, вошла в колышущееся разнотравье, покопалась в кармане, щелкнула зажигалкой, и тут же перед глазами вспыхнули фантастические цветы. Так, уходя, солнце на краткий миг освещает дома, и окна, как зеркала, отражают угасающий красный закат.
Поле показалось, что вдалеке мелькнуло что-то черное, ажурное, ветвистое. Может, олень? Олени жили в Горячем раньше, но, когда Зорева посадили за убийство Киры, ферму распустили. Сколько с тех пор прошло?
К ночи Поля почувствовала тревогу. В попытке успокоиться она обошла квартиру, убрала чайные чашки, сняла и выбросила в мусорное ведро липкую клеенку со стола, повертела в руках оторвавшуюся ручку кухонного шкафчика – записала в телефоне напоминание купить клей «Момент». Включила телевизор и сразу выключила. Отправила Мише стикер с закусывающим лапу котом и подписью внизу картинки «стлессс». Он посмотрел и не ответил. Когда у них все только начиналось, он вдруг написал: «Я не знаю, как у тебя, но лично мне надо, чтобы в меня кто-то верил. Если ты не против и тебя, наоборот, это не будет обессиливать, я буду верить в тебя. Гым?» Даже самое страстное признание в любви не подействовало бы на нее сильнее. Вот бы Максим написал такое. Она открыла чат и пролистала фотографии, которые он присылал. Даже просто смотреть на них было приятно. Наконец она достала из рюкзака тонкую зеленую тетрадь и ручку. Села за стол с облупившимся краем – написала в заметки купить новую клеенку. Открыла тетрадь, дотронулась до разлинованных страниц. Сердце замерло от одного касания.
Первые буквы, круглые и аккуратные, дались тяжелее всего – ручка отказывалась писать, спотыкалась о ворсинки страниц. От усердия Поля, которая много лет не писала от руки, оставляла глубокие вмятины. Потом расписалась, заполнила каждую страницу, все двенадцать листов, на одном дыхании. Пальцы задеревенели от напряжения. Разболелась голова, и Поля сразу подумала про вирус, который могла подхватить в больнице или где-то еще, хотя в остальном чувствовала себя прекрасно. Но, может, беспокойство и амнезия – первые признаки безумия? На последней странице значилось повторенное десятки раз послание: иди на хуй, иди на хуй, иди на хуй… Она захлопнула тетрадь, и свет в комнате погас. Стало очень темно – в городе так не бывает. Поля сидела не шелохнувшись. Боль прошла, резь в глазах пропала. Снова, как когда-то в юности, показалось, что окружающая ее темнота – прозрачная и сияющая.
– Вчера я видела оленя, – сказала, раскачиваясь на любимом стуле, Полина. – Мне так показалось.
Ночью отключили электричество, и телефон разрядился, и, не зная, куда себя деть, она пошла в библиотеку.
– Не скрипи, пожалуйста, – попросила Альфия; вышло грубо, и она спешно добавила: – Ты не поздно к бабушке?
– Я сегодня просто к тебе.
Альфия уперлась глазами в стол. Снова внутри у нее взметнулось раздражение. Весь день шел мелкий дождь, такой медленный, что капли казались подвешенными в воздухе, и все отливало серебром. На Альфие была флисовая толстовка, и, утонув подбородком в высокой горловине, девушка отрешенно водила по губам металлическим язычком. Под глазами темнели серые полумесяцы.
– Оленя, значит? Про оленя ничего не скажу. Но знаю теперь, что за машины ездят. Сегодня чуть не с ночи. – Она вяло смахнула с плеча длинные пшеничные волосы, собранные в хвост. – Я почти не спала.
Один волосок упал на грудь, закрутился тонким вензелем. У Альфии были алые щеки, как после мороза, чужие внимательные глаза могли разглядеть сквозящие под кожей тонкие паутинки сосудов. Они напоминали трещинки на фарфоре.
Альфия отличалась от всех, кого Поля знала, но про себя говорила, что она самая обыкновенная, даже среднестатистическая: «Смотри, и рост у меня средний, и вес, даже грудь – двойка». – «Ни один обычный человек не скажет про себя, что он обычный!» – протестовала Полина, но даже себе не могла растолковать инаковость Альфии.
Наверное, самое точное объяснение заключалось в том, что та жила в другом времени. Казалось, когда для других проходит месяц, для нее – всего день. Она ходила, говорила, наливала чай, даже дышала медленно – будто кто-то убавил скорость воспроизведения до 0,25.
– Ты меня слушаешь?
– Конечно.
Стоя у клетки с Канатом, Полина легко постучала по прутьям кончиками пальцев. Обозначила зверьку свое присутствие.
– Так что это за машины?
Большие черные автомобили гремели, как танки. Асфальт трескался под их весом.
– Полигон.
– Какой еще полигон? – Поля сразу подумала про войну. Хотела сказать вслух, но передумала. Они только однажды касались этой темы. С присущим ей спокойствием Альфия сказала: «Не первая и не последняя».
В библиотеке, окна которой выходили прямо на дорогу, дрожали стекла.
– Мусорный, – уточнила Альфия.
О том, что за поселком строят мусорный полигон, ей рассказала Мила. Утром она приходила с четырнадцатилетней дочкой за книгами к школе.
С тех пор как вернулась, Полина видела Милу только однажды и мельком, зато часто встречала Танюшу, красивую темноглазую девочку с черными волосами до попы. Иногда с ней увязывались братья: Степе стукнуло пять, Артему – шесть. Поля заходила на страницу бывшей подруги во «ВКонтакте». Стена была увешана большими букетами роз и селфи, на которых Мила почти не отличалась от себя в школе: те же короткие черные волосы, густо подведенные глаза и увесистые серьги в виде мандал. К каждому снимку был прикреплен музыкальный трек с говорящим названием: «Она не я», «Я могу тебя долго ждать», «Я у твоих ног». В семейном положении стояло «все сложно».
– Разве тут можно такое строить? – спросила Полина.
– Сейчас все можно, – пожала плечами Альфия.
Полина не любила природу. Она и на Камчатку поехала, потому что думала, там только серые камни и пепел. Но когда они поднялись на Горелый, разрыдалась. На склоне колыхалось папоротниковое море, жались к земле искореженные ветром кустарники, вдоль тропы стелилась розовая камнеломка, трепетный цветок, разрывающий камни… Белые облака – на уровне глаз, даже голову задирать не надо, – раскатывали оставленный внизу город тяжелой тенью. Еще никогда Поля не восходила до уровня неба. Она тут же представила, как, оступившись, летит вниз. Цепляясь за хрупкие ветки, она ранит руки, бьется локтями и коленями о камни, летит, летит и наконец падает – неживая. Вечером погода испортилась, стало холодно. Поля легла, не вылезая из тесных ботинок и зимней куртки, надеясь только, что ночью палатку не унесет ветром. На следующий день она увидела поднимающиеся столбы пара и потоки лавы, но это нельзя было сравнить с тем, как горит лес.
Весной дети жгли сухостой на болотах. Белые пучки травы занимались быстро, превращались на глазах в липкий пепел, который черным приливом наступал на лес. Где-то он двигался без всяких препятствий, где-то мешали ямы и кочки, поэтому линия фронта была неровной, как край волны, которую море выбросило на берег. Подойдя к деревьям вплотную, огонь не занимался в упругих ветках, а продолжал ползти по земле, пока не доходил до торфяного пласта. Если лето было сухим и жарким, разгоревшийся от искры огонь мог тлеть под землей до самой осени, и все это время Горячий стоял затянутый дымом.
Однажды в лесу Полина наткнулась на косулю, которая провалилась в тлеющую пустоту на месте выгоревшего торфяного пласта. Она не могла ей помочь и тупо смотрела, как животное хрипит, надрывается, но только больше обрастает жжеными струпьями. Потом она узнала, что эта подземная яма называется каверной. Это же слово произносил врач, когда бабушку в первый раз положили в больницу с фиброзно-кавернозным туберкулезом легких. Каверна в организме это то же самое, что каверна в лесу, – полость, которая возникает из-за омертвения тканей.
– Как бабушка? – спросила, угадав ее мысли, Альфия. Она стояла у стены и щелкала выключателем, но свет не появлялся.
– А почему электричества нет?
Свет отключали часто. Иногда на два-три часа, иногда на сутки и даже дольше. Линия электропередачи была старая, а нагрузка на нее увеличивалась с каждым годом. Появилась вышка мобильной связи, потом пилорама. Ее открыл человек из города. Он строил дом на берегу реки.
– А я вчера люстру помыла, – зачем-то выдала Полина.
Она вертела в руках старый кассетник, который разыскала в коробке под кроватью и принесла с собой. Батарейки вынула из настенных часов. Нашла три кассеты: сборники «Металлики» и студии «Союз» с хитами двухтысячных и альбом группы «Пропаганда». Особенно ей нравилась песня «Молитва», хотя раньше бабушка запрещала ее слушать. В припеве певица читала «Отче наш». В сочетании с рэпом из куплетов это производило особенно сильное впечатление. В приложении Полина слушала бы эту песню на репите, но на кассете неудобно – не станешь же каждый раз крутить пленку.
– Ну это всегда хорошо, – кивнула Альфия. – Бабушка вернется – обрадуешь. И свет когда-нибудь дадут.
Альфия жила с матерью, и ей все нравилось. Особенно сейчас, когда родители вдруг снова начали общаться. Отец часто приходил в гости, и Альфия видела, что эти встречи приносят обоим удовольствие. С тех пор как отучилась в колледже, она уезжала из дома только раз: двадцать один день жила в съемной квартире, куда ее привел влюбленный в нее Валера. Они даже подали заявление в ЗАГС, но дальше дело не пошло. «Просто я поняла, что это не мое», – говорила, не уточняя, Альфия, и Полине оставалось гадать, что стоит за этими словами.
– Не хочешь свалить пораньше? – спросила Полина. Ей вдруг пришла идея расправиться с тетрадкой сегодня, причем она решила, что сад подойдет для этого лучше всего.