– Зачем? – подняла глаза Альфия.
Она не любила менять распорядок и в другое время не смогла бы придумать, на что потратить высвободившийся час, но в этот раз заранее знала, что согласится. У нее внутри будто загорелась маленькая лампочка. Вспыхнула и тут же погасла, а глазам снова привыкать к темноте.
– Дело есть.
К вечеру прояснилось, и небо было таким чистым, без единого облака. Полина очень обрадовалась этой перемене. Она с детства не выносила дожди. Отец в такую погоду становился особенно злым, бабушка мучилась суставами и тоже была раздраженной, на улицу не пускали. Свернешься на кровати калачиком, слушаешь телевизор через стенку и стук капель по металлическому козырьку, мечтаешь, чтобы что-то произошло. Хоть что-нибудь.
Когда они поднимались по тропинке, которая тянулась вверх вдоль холма, Альфия сорвала золотую веточку. Растерла метелку между пальцами, и искусанные мышью подушечки покрылись желтой пыльцой. Поднесла ладонь к лицу, вдохнула носом тягучий приторный запах.
Полина шла впереди, шелестела одеждой, как мечущийся на ветру бумажный фонарь. Альфия могла идти за ней с закрытыми глазами и ни разу бы не оступилась, но в Поле было что-то притягивающее взгляд.
– А кто за ним ухаживает? – не оборачиваясь, бросила Полина.
– Ну, мы.
– Кто – мы?
Соцветия вдоль тропы доходили до груди. Цветы были мокрые от недавнего дождя и очень яркие.
– Да мы все.
Полина плохо запомнила похороны Киры, потому что спустя три дня после этого умер ее отец. Это она нашла его, холодного и вонючего, утром перед работающим телевизором. Тем летом ей исполнилось пятнадцать.
Глаза Поли были прикованы к земле. У ног – усеянные дождевыми каплями трехцветные анютины глазки и желтые ноготки. Закрывшиеся от дождя крокусы под солнцем снова распустили свои лепестки. Так же поступили и другие цветы. Неуловимые глазом по отдельности, вместе эти незначительные движения заставляли сад мерцать. С каждым поворотом головы картина немного менялась. Как на голографической линейке.
Альфия расстелила на тропинке ветровку, и они сели на землю. Полина сделала углубление в грунте и положила в него тетрадь. Быстро растерла ладони, до красного жара, приложила руки к взметнувшимся страницам. Отраженное пламя скакало по мокрым листьям. Полина смотрела на него и ничего не чувствовала.
Альфия сидела, натянув толстовку на колени. Посмотрев на Полю, она коротко кивнула. Потом закрыла глаза, вслушиваясь. Чем старше она становилась, тем тише делался мир вокруг нее. Теперь ей нужно было приложить усилие, чтобы разобрать приглушенные голоса цветов, в этом затишье она испытывала непривычное ощущение невесомости. Было приятно сидеть там, слушать шепот ветра, а открыв глаза, увидеть, как за фиолетовыми облаками садится алое солнце. Она протянула руку, выдернула из земли маленький цветок трехцветной фиалки:
– Держи, это тебе.
Полина подняла глаза:
– Цветок Святой Троицы.
Она прочитала об этом в каком-то телеграм-канале. Как и о том, что капля сока этого растения, упавшая на веко спящего, заставит мужчину или женщину влюбиться в первое живое существо, которое они увидят проснувшись.
Когда они возвращались, дали электричество. Дома Полина сразу поставила телефон на зарядку. Пока батарейка на экране мигала красным, набрала стакан воды, воткнула в него анютины глазки. Это второе название фиалки трехцветной. Соцветие напоминало мордочку животного: неслучайно верхнюю часть пестика называют рыльцем. Она дотронулась до бархатного лепестка, хмыкнула. Не кусается, уже хорошо. Бабушка говорила, что цветы нельзя держать у кровати, потому что они крадут воздух, но никогда не пеняла отцу, который курил прямо в квартире. Полина поставила стакан на трельяж, склонилась и по-звериному принюхалась. Аромат был очень тонким, едва уловимым, но вмещал в себя столько всего. Она легла и обняла себя за плечи. Ей хотелось взять фиалковый запах с собой в кровать, покрыться им с ног до головы, но вместо этого она тихо заплакала.
Оттолкнувшись от стаканного донышка, фиалка выпрямила гибкий стебель, запрокинула соцветие в сторону кровати, а на самом деле к окну и его свету. Она уступала, отдавала себя, теряла понемногу силу, охранявшую ее тайну, и в этом было ее единственное предназначение.
Глава вторая
Лес стоял перед Ариной огромным лайнером: в кронах играл ветер, и он покачивался, как на волнах. Из черноты раздавались всхлипы, вздохи, свист. Повинуясь, Арина развела руками елки в красных шишках и, подхватив подол, ступила на трап. Это была неприметная, только ей знакомая тропка. В ту же секунду все озарилось малиновым светом. В небе миллионом искр рассыпался фейерверк. Лес смотрел на нее сквозь листву и перья, сквозь травы и мхи, а она смотрела на него. И снова наступила темнота. Ночь прятала шины, ржавые балки, стекло и прочий сваленный на подступах к чаще хлам, слепляла все в единую живую массу, которая двигалась, говорила, пахла, всасывала чужеродное, как инопланетная субстанция из научно-фантастического фильма.
Кто-то прокричал ее имя, и Арина обернулась. На поляне в большом доме горели окна и играла музыка. Красивые веселые люди высыпали во двор и задрали головы. Еще один залп – и яркая вспышка снова осветила небо.
– Ты опять! – Ломая ветки, Платон подхватил ее под локоть и поволок к дому.
Длинное платье цеплялось за вздыбленные сучья. Свободной рукой она подняла подол и в последний раз оглянулась. Ей показалось, что в зелено-темной сердцевине плещется холодный белый свет, но еще шаг – и лапник сомкнулся у нее за спиной, как тяжелый занавес.
Когда Платон наконец выпустил ее руку, она поправила разметавшиеся по лицу локоны и одернула юбку. Синяя прохлада трогала ее голые плечи, выступающие над белой пеной кружева и рюш. Хотелось сбросить платье, освободиться от него, но сил хватило только на то, чтобы сбросить с отекших ног неудобные туфли. Тело налилось голодной усталостью.
– Очень есть хочу! – крикнула Арина, и в воздухе снова треснуло.
Ночное небо, большой дом с распахнутыми окнами, раскачивающиеся в такт музыке фигуры – все окрасилось ярким розовым цветом, но тут же погасло. Только по небу металось серое облачко дыма. Арине вдруг стало радостно и жутко, и она засмеялась, крутанулась на месте и бросилась к дому. Зачарованный ее неуклюжей красотой, Платон смотрел, как платье мечется в темноте, а потом неторопливо пошел за женой.
В пять лет Арина заблудилась. Ночью во время остановки автобуса, на котором они с матерью возвращались домой от бабушки, она свернула за магазин с вывеской «Пиво и воды» и оказалась в лесу. Тьма блестела, отливала мокрой шерстью. Она шевелилась, обнимала, гладила по голове, утешала. В ней хотелось забыться. Так прячутся под одеялом: отгородившись синтепоном от страха и порожденных им монстров, которые не могут проникнуть в замкнутый пододеяльный мир, как никакое зло не может войти в начерченный ведьмой соляной круг. В майке, колготках и вязаной кофточке Арина провела в лесу ночь. Ее нашли утром – озябшую, но невредимую. О том, что там было, она не говорила. Оля, мать Арины, не расспрашивала, а дома их ждала другая беда.
Отец Арины часто напивался. В горячке он говорил на разные голоса, хрипел и свистел, как неведомый зверь. О его состоянии она узнавала еще до того, как он вваливался в квартиру. По вздрагиванию решетки на входе в подъезд, по нытью бетонных ступеней, по вибрации спертого воздуха, разбуженного его хватающимися за перила руками, по тому, как он тяжело дышал. Поднявшись на второй этаж, он всем телом толкал дверь, и та с грохотом ударялась о стену. В два прыжка миновав коридор, падал на продавленный диван. По губам на подушку стекала слюна, и все под ним покрывалось вонючими мокрыми пятнами.
В тот раз стенки сосудов в голове лопнули, и в мозг хлынула кровь. Жена и дочь нашли его с бессвязной речью и непослушными конечностями, но, уставшая, Оля не распознала инсульт. Искупав и накормив дочку, она уложила ее в своей постели, легла рядом и провалилась в сон, глубокий, как колодец. Наутро, взглянув на странно перекошенное лицо мужа, она догадалась вызвать врача, но было поздно. Перевоплощаясь раньше в зверя и обратно, теперь он застрял где-то между, навсегда остался блуждать в потемках.
Во снах Арина часто бывала в лесу и видела отца среди деревьев, но не могла к нему приблизиться. Он смотрел на нее то ли с надеждой, то ли с досадой, но потом истончался и растворялся в воздухе. Живого отца она сторонилась, как сторонятся слишком правдоподобных кукол и старых икон. Только иногда, вонзив в его восковое лицо игольчатый взгляд, молчаливо вопрошала: «Ты все еще там?»
Когда спустя много лет он умер, никто не плакал. Похороны были не самое страшное: гораздо мучительнее была сама болезнь. Его положили на темном кладбище с сосенками между могил, а поминали в большой комнате без окон. Помещение арендовали в поселковом доме ремесел. На стенах висели панно с собранными из тканевых лоскутков змейками, а в террариуме млела живая змея, черная, с такими же желтыми, как у Арины, глазами. «На-ка выпей, – сказала Ольга, протягивая Арине стопку. – Помянем». Арина вдохнула ядовитый запах, зажмурилась, приложила стекляшку к губам и запрокинула голову. Ее тело стало парным и безвольным, как у забитого на морозе теленка. Упершись в стол, она качнулась на стуле – раз – два, три – четыре, – а потом вдруг обнаружила себя перед террариумом. Сквозь стекло на нее смотрела гадючка с тупым рыльцем. «Привет», – сказала Арина. «Здравствуй», – ответила гадючка.
С тех пор как Горячий выиграл грант на развитие туризма, гады стали достопримечательностью. В путеводителях писали, что здесь некогда жил змей с тремя головами – Змей Горыныч из сказок. Чуть ли не каждую неделю приезжали большие черные икарусы с туристами. В доме ремесел им показывали сценку про Змея и похищенную принцессу и угощали супом с потрошками. Кормили гостей в том же зале, где поселковые справляли юбилеи и поминки. «У меня отец умер, а мне не плачется», – пожаловалась Арина гадючке. Как будто мало из-за него плакала.