Она искала повод увидеться с Женей и придумала купить электрический чайник, чтобы бабушка могла кипятить воду, не зажигая газ. По дороге в магазин она вдруг перешла с шага на бег, терпела даже боль в селезенке, которая отдавалась уколом в левом боку. Но перед распахнутой настежь дверью Надя остановилась. Она только теперь сообразила, что за прилавком не обязательно будет он. Положив ладонь на живот, почувствовала, как при резком вдохе он надулся, а потом медленно выдохнула – до провала под ребрами. Это успокаивает, она знала это из какого-то видео на «Ютубе». Приручив дыхание, Надя осторожно заглянула в проем. Женя сидел за прилавком и, отбивая гаммы на калькуляторе, вписывал цифры в тетрадь. Надя смотрела на него, затаившись за мотком рабицы, и на мгновение ей показалось, что перед ней склонившийся над уроками школьник. Она сделала неосторожный шаг, и наверху звякнуло: задрожала болтавшаяся над дверью китайская подвеска.
– Вычитаешь-умножаешь? – улыбнулась Надя. Она стояла в старенькой джинсовке, которую любила таскать в школе. В куртке сломалась молния, закатанные рукава обтрепались, но вещь все еще выглядела хорошо, в стиле ретро.
– А то! – обрадовался Женя.
Надя отметила в нем какую-то перемену, но не смогла ее определить. Выточенное взрослостью лицо смягчалось привычной детской улыбкой. Прежними остались и смешные мальчишеские вихры, которые она обожала.
– Давай пройдемся, – предложил Женя, когда они немного поговорили про ее приезд и предстоящие похороны одноклассника.
Он закрыл магазин, и они пошли наугад, а на самом деле – к школе, где раньше учились, а оттуда к мосту. В поселке это был главный прогулочный маршрут.
Трава на поле, где в теплое время занимались физкультурой, теперь доходила до груди. Узкая бетонная тропинка рассыпалась под натиском сныти и конского щавеля.
– Школу закрыли два года назад, – сказал, заглядывая в разбитое окно, Женя. – Крыша все время протекала, и на стенах разрослась плесень, а все полы вздулись.
Дохнул ветер, покачнулись и заскрипели старые яблони.
– Почему-то, когда я думаю о школе, сразу вспоминаю цветущие яблони, – сказала Надя.
– Я, кстати, тоже, – отозвался Женя. – Потому что они цветут в мае, а это охуенно счастливое время, если учишься в школе.
– Точно, – кивнула Надя.
Они сели на ступени. Влажный вечерний холод лез под одежду, и по телу рассыпались мурашки.
– Так и чего, ты замужем? – спросил Женя.
– Ты тоже женился, – замялась Надя.
Женя посмотрел под ноги, в потемневшую от надвигающихся сумерек траву, выдернул гладкий стебель мятлика, прищурился:
– Петушок или курочка?
– Пусть будет курочка, – ответила Надя.
Он зажал стебелек двумя пальцами и с силой дернул. Метелка на конце собралась в пучок с торчащим из него петушиным хвостом.
– Не угадала, – сказал Женя, – значит, целоваться не будем.
– Помнится, мы здесь уже целовались, – улыбнулась Надя.
Сбросив с тела оцепенение, она поднялась со ступенек, выпрямилась и посмотрела на Женю:
– Знаешь, куда хочу?
– Куда?
– Пойдем!
От школы дорога вела к мосту. По обе стороны от нее тянулись хилые пролески. Они подступали к самой воде. Не доходя до моста, Надя остановилась и всмотрелась в темные штрихи деревьев, припоминая что-то.
– Понял, – улыбнулся ее затее Женя. – Это дальше.
Стройной колонной по дороге проехали три большие черные машины. Проводив их взглядом, Женя и Надя свернули в рощу. Он шагал впереди, а она торопилась за ним. Близко шелестел ручей. Женя достал из кармана телефон и включил фонарь, Надя тоже. Свет ползал по серым стволам, опрокидывал под ноги бесконечно длинные тени. Вдруг Надя вскрикнула:
– Нашла! Пиздец!
Женя подошел ближе и тоже увидел. Там, куда Надя светила фонариком, на дереве было вырезано Н + Ж = . Она дотронулась до символов пальцем. Рассечения были глубокими, но затянулись по краям – как старая рана.
Надя рассмеялась:
– Блин, я помню, ты все время таскался с этим ножиком – бабочку учился делать или как это называется? И пальцы у тебя все были в мелких порезах, и пятна оставались на футболке. Я сначала думала, что от ягод…
– Хах, – усмехнулся Женя, – ну я так и не научился.
Он сел на корточки, поднял корягу с земли и стал ковырять ею прелые листья под деревом. Запахло позавчерашним дождем.
– У нас же тут еще, помнишь, был… – Палка глухо ударилась о железо. – Секретик.
Женька выудил из-под земли круглую банку, в каких продают дорогое печенье, стряхнул с нее налипшую грязь.
– Я вообще про это забыла! Дай мне посмотреть, – выпалила Надя и потянулась к банке.
– Не, надо на свет, – увернулся Женя.
Они вернулись на дорогу, пересекли школьный двор и мимо магазина дошли до конца улицы, где стояла двухэтажка, в которой жила бабушка Нади.
– Ты куришь? – спросил Женя.
– Давай, – ответила Надя. Ее электронка лежала на дне сумки вместе с картами Таро. С тех пор как приехала в поселок, она ее не доставала. В отличие от карт.
Женя вытащил смятую пачку и протянул Наде настоящую сигарету, щелкнул зажигалкой. Вокруг не было ни души, и они стояли под фонарем, как привидения. Небо было черным, а на нем – россыпи точек. Надя не могла вспомнить, когда видела их в прошлый раз, и представила, что это рисунок на куполе шатра, под которым находится поселок, а значит, они горят только здесь, но здесь – всегда.
После пары затяжек Женя спросил:
– Угостишь чаем?
– А это точно окей? – отозвалась Надя. Сердце у нее забилось быстрее, и она сомневалась, что от курева.
– Это точно окей, – кивнул Женя, – позвал бы к себе, но у меня ребенок уже спит.
В кромешной темноте подъезда они поднимались по памяти. Квартира была на втором этаже, Надя достала ключ, провернула его в замке. Свет в коридоре не горел, стояла тишина.
– Бабушка, наверное, уснула, так что не шуми, – прошептала Надя.
На кухне Женя включил свет и зажег газ: Надя забыла закрутить вентиль, когда уходила, а электрический чайник она так и не купила. По коридору она прошла к бабушке, приоткрыла дверь:
– Ба, ты спишь?
Бабушка пробормотала что-то невнятное и перевернулась. Она легла как была, в домашнем халате, оставив у кровати только вязаные тапки. Надя подошла к столу и сосчитала разложенные на бархатистой скатерти таблетки:
– Бля.
На кухне она выудила из-под стола шатающуюся табуретку, забралась на нее с ногами.
– Бабушка не выпила таблетки, которые я ей оставила.
– М-м-м… – откликнулся, разливая чай, Женя. – Два сахара?
– Угу, – кивнула Надя, – еще варенье есть.
Она подвинула вазочку, будто та была фигурой на шахматном столе. Они отхлебывали чай молча, думая каждый о своем. Наконец Надя сказала:
– Кажется, я поняла, почему чем старше становишься, тем больше хочется варить варенье и солить помидоры.
– Ты о чем? – поднял глаза Женя.
– Консервация – это такой способ продлить жизнь овощей и фруктов. И чем больше нам лет, тем сильнее хочется остановить время, согласен?
– Наверное.
– Я вот смотрю на бабушку, и мне так жутко от того, как быстро жизнь проходит.
– А ты бы хотела, чтобы она стояла на месте?
– Нет, но иногда прямо страшно.
– Сейчас страшно? – засмеялся Женя.
Надя незаметно положила ладонь себе на живот: пиздец как. Она придвинула чашку:
– Нальешь еще чая?
Женя подцепил с плиты чайник и плеснул в кружку. Себе подливать чай не стал, задумчиво уставился на окно и мягкие бархатистые лепестки примул, которые в этом году решили зацвести повторно и уже накрутили тугие тонкие бутоны.
– Это твоя мама дала моей отросток, – заметила Надя.
– Не сомневаюсь, – хмыкнул Женя. – Наверное, все цветы в этом поселке ее. – Часы пробили сколько-то раз. – Как же она любила цветы! Я прямо ревновал, представляешь? Ко всем этим корешкам и веточкам… А потом смотрел на нее и даже злиться не мог. Она становилась такой счастливой, когда работала в своем саду. В дождь у нее грязь с веток затекала в рукав, а она все равно довольная, представляешь? Когда я был маленький, она часто брала меня с собой, и я сидел там и следил за ее руками и глазами. Потом, конечно, это прекратилось, но и теперь все воспоминания о ней – сквозь какую-то цветочную пелену… Вот почему женщины так любят цветы?
Когда Кира умерла, Наде и Жене исполнилось шестнадцать – они уже не дружили. Надя тогда не нашла для него слов. Конечно, она горевала и сочувствовала, но так и не осмелилась произнести: я разделяю твое горе, и ты всегда можешь обратиться ко мне, что бы ни произошло между нами, ты дорог мне, я люблю тебя.
– Я восхищалась твоей мамой. – Надя посмотрела на Женю. – Ничего, если я скажу? По-моему, она была очень смелой… Но, конечно, то, что с ней произошло… это ужасно. Хорошо, что его посадили. В детстве я очень боялась, что он выйдет. Будет ходить по нашим улицам. Заходить в наши магазины… Жить рядом.
– Так он вышел, – сказал Женя и, помедлив, добавил: – Но, правда, весь срок отсидел. Не как сейчас.
Надя подняла глаза, но промолчала. Мама говорила ей, что, кроме Серого, воевать ушли и другие ребята – кто-то потому, что пришла повестка, кто-то заработать. Она не спрашивала, был ли Серый добровольцем.
Она взяла со стола телефон, пролистала соцсети. Не заходила почти целый день, и теперь там появились новые сториз и рилсы. Они затягивали, как водоворот.
– О, я тут песню нашла, включу, – вынырнула Надя.
После коротенького проигрыша мужской голос затянул: «Любовь, любовь, любовь, любовь…»
– Там другие слова есть? – улыбнулся Женя.
– Тебе прям не угодишь, – шикнула Надя, – этого мало, что ли.
Ей очень нравилось сидеть вот так вдвоем на тесной кухне. «В тесных комнатах плотнее речи…» Как там дальше? «Резче запахи, плечи и всегда диван, а не кровать». Надя вскинула голову и улыбнулась:
– А вообще сложная штука любовь, да?
– Ну ты загнула, мать.
Надя нахмурилась. Женя почувствовал ее недовольство и сказал неожиданно серьезно: