Таня родилась, когда в саду цвели астры. Она росла спокойной: много спала, почти не плакала – идеальный ребенок. Казалось, только появившись, она уже все на свете знала. Мила изумлялась ее спокойствию и, когда брала на руки гладкого упругого младенца, верила, что все будет хорошо.
Серый в гробу не был похож на себя живого, но Мила не сомневалась, кто перед ней. Она была рада, что его тело не пострадало и хоронили не в закрытом цинковом гробу. Он лежал в военной форме, и Мила, хотя не разбиралась в цвете и количестве полосок и звезд на погонах, была уверена, что он дослужился до какого-то высокого ранга. В сложенных на груди руках стояла икона с образом Спасителя. Заметно не было, но Мила знала, что на левой руке Серого нет мизинца, а вместо пальца торчит короткий деформированный отросток. Он очень стеснялся и научился так двигать рукой, что никто не замечал этого дефекта. Как только она вспомнила об этом, увидела его маленьким и беззащитным и тогда наклонилась и быстро прошептала в буро-коричневый лоб:
– Бог тебе судья, Сережа.
– Чего так долго? – спросила мать Серого.
Серый был ее пасынком, в отличие от Рыжего – любимого сына, который в шестнадцать разбился на машине. Машина была отцовская, он ехал за рулем пьяным. Серый тоже был с ним, но отделался двумя переломами ребер. На поминках по сыну женщина ясно сказала: «Лучше бы ты, а не он». Авария была самым обсуждаемым событием того лета – совсем как окруженная слухами и домыслами смерть Киры за несколько лет до того.
– Просто хотела убедиться, что это он.
Мила отошла от гроба и встала рядом с Женей, Леной и Надей. С ними была и Алена.
– А это что, Полина? – спросил, глядя поверх голов, Женя.
– Полечка, – присмотрелась Мила, махнула рукой и пошла к Поле, поправляя ворот кофты. Она давно ее не надевала и забыла, что кофта неудобная, потому что, спущенная на одно плечо, слишком сильно обнажает левую грудь.
Раздали тонкие свечи, священник зачитал молитву, закончив двенадцатикратным «Господи, помилуй!».
Поля стояла в стороне, теребя в руках свечку, которая то гасла, то снова занималась пламенем. Оно металось на ветру, грозя сорваться с фитиля и пуститься по воздуху, поджигая все, чего коснется.
– Ты так и колдуешь? – кивнула Мила.
Один раз в старших классах они вызывали дьявола. Начертили пентакль, расставили на полу свечи. В качестве заклинания использовали песню группы Metallica, которая называлась «Loverman», то есть «Любовник». Милу будоражило само слово, и только поэтому она согласилась участвовать в этой тупости. Сначала музыканты вкрадчиво шептали: «There’s a devil waiting outside your door, how much longer?» Потом вдруг разражались криком: «Loverman! Since the world began, forever, amen…»[2] На amen одна из свечек упала и прожгла синтетический палас.
Пошел дождь, все превратилось в печальную, вялую серость. Только в лужах отражался гипнотический свет. Процессия двинулась к кладбищу. Когда гроб опустили, мать Серого бросила ком земли, и он с гулом ударился о крышку гроба. После этого стали закапывать. Прошло не больше пяти минут, как двое парней в спешке наглухо засыпали могилу землей. Несколько раз в толпе прозвучало твердое: «Герой».
– Я ночью пошла проверить, спит ли Петька, это мой младший, услышала рыдания из-за двери, – рассказала Поле Мила. – Спросила, что с ним, – молчит. Села к нему, а он вдруг спрашивает: «А правда, что, если ядерная бомба взорвется, мы все умрем?»
– Да уж, – выдавила Полина.
Это была тема, на которую можно говорить просто так, с любого места и с любым человеком. Вторым таким вопросом у женщин поселка был сад, и, встречаясь, они делились друг с другом своими наблюдениями, открытиями, намерениями. «Сегодня рыхлила граблями почву – маки любят расти в свежевскопанной земле». – «А я подкормила примулы – как ожили! А пионы как вымахали, видала?» – «Выкопала крепкий побег шиповника у школьного забора – посажу рядом с розами». – «А роза не переродится? Слышала, такое бывает». – «Насколько я знаю, у нас растут корнесобственные, а не привитые».
– Кстати, – спросила Полина, когда они подошли к дому ремесел, где были назначены поминки, – разве колокольчики сейчас цветут?
Два пошатывающихся на ветру стебля с россыпью фиолетовых соцветий торчали у самого фундамента – там, где, казалось, ничего не могло расти. Будь у них язычки, как у настоящих колоколов, стоял бы звон.
– Эти цветут все лето и даже осенью, – махнула рукой Мила. – Но какие-то цветы и правда будто с ума сошли.
Она рассказала: с некоторых пор женщины начали замечать, что цветы распускаются не в свой сезон, а когда им вздумается. Они не только путали лето и осень, но и расцветали в те года, когда не должны были. Например, дельфиниум или мальвы по-хорошему должны цвести через лето, но в поселке они распускаются каждый год. И не только в саду. Все больше цветов стало появляться внизу холма. Они захватывали проселочные дороги и, вытягиваясь, заглядывали в окна домов. Прорастали в картофельных бороздах и детских песочницах. Поселок превращался в цветущий сад, но Милана очень боялась, что все это исчезнет с появлением свалки.
– Ты думаешь, подписи здесь помогут? – спросила Полина, оставив росчерк на бумаге.
– А какие еще варианты?
Строительство полигона шло полным ходом, Мила знала это наверняка. Однажды она сказала дочке Тане: «Съездите с пацанами на великах, посмотрите, что там происходит, – все равно без дела мотаетесь». Таня вернулась впечатленная: все перекопано и много больших машин с ковшами. По документам участок был подходящий, без грунтовых вод, но Милана была уверена, что это фикция. На пустыре росла полынь и солодка, встречались улитки. Все это говорило о высокой влажности, а в интернете она прочитала про старинный способ обнаружения воды под землей: сняла верхний слой дерна, положила на грунт кусочек шерсти, сверху куриное яйцо и накрыла эту конструкцию глиняным горшком, который выпросила на время в художке – их использовали для натюрмортов. Утром сняла горшок и осмотрела яйцо и шерсть: на шерсти была роса, значит, до грунтовых вод не больше трех метров. В администрации ее, конечно, не послушали.
– Пусть ребята тоже подпишут, – выхватив листок, Алена сунула его Лене и Жене. Они не собирались оставаться и зашли ненадолго из вежливости. Лена пробежала глазами по бумаге:
– Когда ты успел подписать?
Когда Киру убили, все обсуждали только ее измену. Вмешался Слава – на сорок дней он прямо заявил, что, если кто-то будет продолжать перемывать кости его уже мертвой жене, он за себя не отвечает. Ему поверили и замолчали, но думать об этом не перестали: не могли понять, как можно променять такого хорошего мужика на другого, ясно же, что покалеченного.
– Я теперь понимаю все фильмы, все песни о любви! – как-то сказала Лена Алене.
Тогда она уже почти не показывалась дома и все время проводила у подруги. Через стенку от Жени. Они сошлись так быстро, что она не успела ничего понять. Вот они кивают друг другу, встречаясь на лестничной клетке или у подъезда, вот здороваются на речке, вот он провожает ее домой с дискотеки, а вот они целуются за гаражами.
– Ты же его совсем не знаешь! – протестовала Алена. Она выросла с этим мальчиком бок о бок и всегда считала его чудным.
– Я хочу узнать, – смущалась Лена.
Ей казалось, что она как никто понимает то, что случилось с Кирой: иногда делаешь что-то просто потому, что не можешь иначе. Какой бы ни была цена. «Это было… идеально», – сказала она Алене после первого секса с Женей, но не упомянула, что в исключительные моменты близости с ним готова умереть. Конечно, она забеременела. Ей только исполнилось двадцать один, ему было девятнадцать.
– Нет, ну это, конечно, здорово, – отреагировала на новость Алена. Лена сидела в кухне. Вытянув ноги, представляла, что они кукольные и не сгибаются. – Нет, правда.
Сначала она вообще не чувствовала беременности, но с восьмой недели ее начало мутить от многих запахов, а когда она переставала есть – от голода. Хотя рвоты не было, она все время пребывала в этом состоянии, отчего ощущала все вокруг мутным и расплывчатым.
Они поженились на двенадцатой неделе. Живота не было, только когда Лена ложилась на спину, она видела, что он не проваливается, а остается бугорком, – значит, все-таки растет. Платья, которые она носила до беременности, по-прежнему подходили. Алена заметила, что походка подруги стала более плавной – будто она, как фокусник, держала на носу рюмку и боялась расплескать воду. Как-то они смотрели такое шоу по телевизору. Представление давал полный мужчина с закрученными усами, ему ассистировала немолодая, но все еще красивая блондинка – скорее всего, жена. Задрав голову, он водрузил на кончик носа наполненный водой бокал. Лена смотрела в экран с восторгом младенца, с которым в первый раз играют в исчезновение, закрывая лицо руками: смотри, вот он я, а вот меня нет. Алена морщилась: «Вот достижение – изображать дельфина!»
После свадьбы Лена переехала к мужу и свекру, но по-прежнему часто бывала у подруги. Например, жаловалась, что на свадьбу надарили ползунков и подгузников, хотя она специально просила повременить – боялась загадывать, не смотрела даже, сколько стоит коляска и другие необходимые младенцу вещи.
– Нужно же знать, сколько надо денег, – говорил ей Женя.
Лена отмалчивалась. Она никак не могла представить, каково это – держать на руках ребенка, и не хотела торопиться. Вечером они поссорились. Ей не нравилось жить с мужчинами – готовить, стирать, убирать и все в трехкратном размере. Казалось, ее обманули. Она так кричала и плакала, что Женя испугался. Он наспех оделся и вышел за дверь под каким-то глупым предлогом. Славы дома не было, и Лена осталась одна. Она включила воду и, склонившись над ванной, стала поливать голову из лейки, а когда успокоилась, поняла, что тошнота, которую последние недели чувствовала беспрерывно, полностью прошла. В кухне она достала из холодильника трехлитровую банку с огурцами, запустила руку в мутный сироп. Со дна поднимались темные венчики укропа. Сначала тонкий, как паутина, к концу лета укроп вырастал в высокое мощное растение с крепким стеблем. Женя рассказывал, что его семена имеют усыпляющий эффект, и прихожане средневековых церквей ели их, чтобы высиживать мучительно длинные проповеди и службы. Лена удивлялась, откуда он все это знает и как запоминает. Она иногда не могла вспомнить, зачем зашла в комнату. Огурец приятно хрустел во рту, и, прикончив один, она тут же взялась за второй. Тошнота не вернулась. Только через неделю Лена узнала, что в тот день сердце их ребенка остановилось.