За столом стало шумно. Кто-то толкнул Лену под локоть:
– Передай огурчик!
Со стен смотрели сшитые из разноцветных кусочков ткани панно с видами, в которых можно было узнать Горячий – лес, речка, сад. На многих изображениях присутствовали змеи. По весне в поселке их всегда было много. С первыми теплыми днями они выбирались из нор, занимали прогретые солнцем проталины и подолгу лежали там, пробуждая свои закоченевшие тела. Лена же встречала змей чаще мертвыми, чем живыми: их убивали и бросали на дороге со смятым брюхом или головой, отсеченной лопатой.
– Что она сказала? – Мила сидела через стол от Алены, и ей пришлось повысить голос, чтобы та ее услышала.
– Она сказала, что не спала шесть месяцев с тех пор, как он ушел. А сейчас спит. Потому что знает, где он.
Выпив спиртного, люди стали говорить громче, свободнее и на отвлеченные темы. Только жена Сереги продолжала говорить о муже – так тихо, что слышала одна сидящая рядом Алена. На столе перед ней лежали подвядшие ирисы, которые она забыла оставить на могиле. Желтая пыльца раскрошилась на белую скатерть.
– Надо идти открывать магазин, – поднялся Женя. – А ты не собираешься? Сашка дома одна.
– Не маленькая уже, посидит. – Лена поставила подпись на заявлении и подвинула листок Миле.
Она долго переживала замершую беременность. Первое время не могла смотреть на детей, даже выключала телевизор, а однажды, когда прошло уже сколько-то месяцев, встретила Милу. Та сидела на лавке у подъезда и баюкала дочку. Лена посмотрела на нее и в первый раз улыбнулась. Из заключения, которое ей выдали после чистки, она знала, что и у нее должна была родиться девочка. Тем же вечером она купила на почте семена самых красивых цветов – махровой эустомы, которая должна была распуститься нежными похожими на розовые бутоны соцветиями, и, когда они проросли, высадила в саду. Когда, спустя несколько лет, Лена забеременела, она знала, что Саша – не первый, а второй ее ребенок. Куст уже был большим и полноцветным, и в сизой, словно восковой, листве каждый год появлялись крупные воронковидные соцветия.
– Подышим? – Она обернулась к Алене.
– Давай.
– И я с вами, – откликнулась Надя.
– Вы курить? – спросила Мила.
На улице было серо и уныло. Хотя дождь перестал, они стояли под козырьком крыльца.
– Ветер достал, – сказала показавшаяся в проеме Поля. Она едва удержала тяжелую дверь. – А вы чего здесь?
– Да так…
– У кого есть сигарета?
– У меня только электронка.
– У меня есть, – выглянула из-за угла Арина.
Пока внизу шли поминки, на втором этаже проходили кружки. Занятия закончились, и Арина спустилась по внешней лестнице, чтобы с Платоном поехать домой. Его машины не было, и она решила выкурить сигарету. Платон ей не разрешал, но обзор был такой, что она могла увидеть его задолго до того, как он подъедет, а по дороге домой они почти не разговаривали.
– Дай-ка и мне.
– Ты же не куришь?
– Всего одну.
– Это же твой муж строит полигон? – обратилась к ней Мила.
– Я тут ничего не могу поделать, – оттарабанила Арина. Она привыкла так отвечать на нападки.
– А что тут поделаешь… – задумчиво сказала Надя.
Впереди за забором виднелся поедаемый туманным маревом завод. В детстве мама водила Надю туда мыться, и та очень любила сесть на пол кабинки, подставив горячей воде всю себя. Мама ругалась: «Тут столько людей моется, а ты – голой жопой…» Но Надя все равно плюхалась на пол, закрыв собой слив, и вставала, когда вода начинала собираться вокруг нее. В квартире у Феди была большая угловая ванна и окно над ней. Иногда они занимались там сексом, и Надя кончала.
В серой мороси завод был похож на летучий корабль. Надя достала телефон и сделала снимок.
– Даже поговорить с ним не можешь?
– Он меня не послушает.
Мила отстала. Она посмотрела на серое, с темными кругами под глазами лицо Арины и поняла, что та не врет.
Жестко потрепанные ветром колокольчики клонились к земле.
– Моя мама говорила, – всматривалась в цветы Алена, – что, если у нее в жизни был какой-то вопрос, она шла в сад…
– Кажется, теперь сад пришел к нам, – отозвалась Поля. Она тоже смотрела на цветы и заметила, что из травы неподалеку выглядывают голубоглазые незабудки.
– Это ненадолго, – мрачно заметила Мила. Она злилась, потому что ей казалось, что никто не воспринимает угрозу мусорной свалки всерьез. Это было не так, просто ни у кого не было сил на борьбу.
– …и сад ей помогал, – закончила Алена.
– Ага. – Мила нервно щелкала зажигалкой, но закурить на ветру никак не получалось.
– Нет, серьезно! – Алена оживилась. Она посмотрела на Лену: – Вот ты что делаешь, когда плохо или что-то не ладится? Кроме того, что идешь с этим ко мне…
Только что вспоминавшая мертвую дочь и куст эустомы Ленка закивала в знак согласия.
– А ты? – Алена обратилась к Миле.
– Допустим… – задумалась Мила.
В последний раз она была в саду два дня назад, сразу после того, как к ней в квартиру заявилась незнакомая женщина и сказала, что она из соцопеки. «Я что-то сделала?» – спросила Мила. Она знала, что ее дети всегда накормлены и хорошо одеты. «Мы просто проверяем», – ответила женщина. Когда гостья ушла, Мила отправилась в сад и там, на самой вершине холма, в полный голос заорала. Она связывала этот визит со своим протестом против свалки, была уверена, что это предупреждение.
– Все равно не понимаю, к чему ты клонишь…
– Вы, девчонки, наверное, не в курсе насчет сада, – продолжала Алена. Она посмотрела сначала на Полю, которая выглядывала из-за Милиного плеча, а потом на Надю. Склонившись над колокольчиками, та снимала их на макро.
– Вообще-то, – вышла Поля вперед, – я как раз была в саду, даже успела там один ритуал провести.
– Я с тебя не могу, – фыркнула Мила.
– Нет-нет, она права, нам нужен ритуал! – сказала Алена.
– Чего? Вы, девки, совсем с ума сошли? – Миле не верилось, что женщины говорят всерьез.
– А какой ритуал? – отозвалась Ленка.
– Да, что предлагаешь? Будем голыми через костер прыгать или как?
– А мне нравится идея! – подхватила Поля. – Устроим что-то вроде Ивана Купалы.
– Это же в июле… – заметила Ленка.
– Я говорю: вроде. Не то же самое. – Выдержав паузу, Поля вгляделась в женщин. – Ну правда, мы же все видим, что сад, цветы ведут себя не так, как обычно. Цветут когда ни попадя. Глобальное потепление это или что… И там правда какая-то своя атмосфера. Звучит тупо, но как есть. Не говорю, что прямо мистическая подоплека… Но вообще, какая разница. Почему бы просто не поверить, что эта земля в самом деле может нам как-то помочь. Ну или, если не верите, почему бы просто не собраться. Ну не знаю, проведем время, вспомним детство – как венки плели, песни пели, не знаю…
– Вызывали сатану…
– Блядь, Мила, кончай, а? Тебе жалко, что ли? – не выдержала Поля. – Надь, ты че молчишь? Че думаешь?
Надя подняла глаза от телефона, в котором уже накладывала фильтры на откадрированные фотографии цветов, и задумчиво произнесла:
– Я бы это поснимала…
Мила цокнула:
– Ну кому что.
К вечеру на горизонте появились просветы, в которые можно было разглядеть розовый закат, но он быстро скрылся под пыльными облаками. Стемнело. Ветер не переставая гонял по небу серые тучи, иногда в них сквозил ярчайший месяц. Скоба, скрепляющая небо.
– Мне давно уже пора домой, Сашка одна, – вздохнула Лена. Она обратилась к Алене: – Ты идешь?
– Спрошу, вдруг надо помочь, – оглянулась на дверь Алена.
– Мне в твою сторону, – подхватила Полина.
Пока они говорили, к дому ремесел подъехал черный УАЗ «Патриот». Платон не стал выходить, но опустил стекло и кивнул. Кто-то поздоровался. Мила молча посмотрела на него – веселые темные глаза встретились с ее, злыми. Она тут же отвернулась:
– И мне надо идти.
– А про сад вы серьезно? – быстро зашептала Арина. Она торопилась сесть в машину к мужу. Глушить двигатель он не стал.
– Только девочки? – уточнила Мила.
– Только девочки, – кивнула Поля.
– Я сделаю чатик.
Глава пятая
Дом стоял, постепенно обрастая деревьями. Пока не превратился в призрак, едва просвечивающий через березы. Они росли по всему периметру, вплотную примыкая к стенам, отчего казалось, что он заперт в клетке с тонкими прутьями. За годы пустования дом усел и обветшал – истлевший скелет, который спешит укорениться в земле. Влажность проникала повсюду, и от ее воздействия дерево гнило, а металл ржавел. Появлялись прорехи и щели, двери плохо прилегали и не закрывались как надо. Ни до чего нельзя было дотронуться. Мелкая пыль оседала на рукавах, ржавчина сыпалась на пальцы. Лестница на второй этаж стала опасной, а пол грозил провалиться, поэтому Зорев спал в бывшей гостиной. Большую часть дня он лежал на диване. Засыпая, на грани забытья, он видел маленькие розовые соцветия. Однажды они покрыли реку, пока он плыл, и он чуть не утонул, увязнув в этом пенящемся букете. В другой раз он кашлял перед облупившейся раковиной, но вместо крови в нее падали ошметки цветов. Проснувшись, Зорев варил крупу на походной горелке или шел в магазин – всегда перед самым закрытием. Ночью не спал, боялся кошмаров, которые были в тысячу раз страшнее тех, что приходили днем. Это давалось легко: вечером усиливался кашель, который не позволял уснуть. Темные плевки покрывали пол. Он вытирал их тряпкой, но следы оставались – густая коричневая кровь проникала глубоко в древесину.
Зореву была нужна лопата, и однажды, дождавшись темноты, он вышел из дома и направился в сторону огородов. Участки примыкали друг к другу, как места на кладбище, но были огорожены только снаружи. Внутри заборы заменяла живая изгородь: между квадратами земли выступали кусты смородины, крыжовника, малины. Зорев прикинул, что, если удастся попасть в боковой огород, он сможет пройти через все остальные. Свернув с дороги, он миновал заросший мелким кустарником ров и оказался перед забором.