В безоблачном небе раскачивался месяц. Под ногами стелился туман. Он окутал постройки, покрыл цветы и паутину мерцающей росой. Было очень холодно.
Осмотрев забор, Зорев уперся ногой в перекладину, схватился за доску. На вид она была хлипкой, но, сколько он ни дергал, не поддавалась. Он стал очень слабым, быстро уставал – ни капли энергии, и к тому же боялся, что его обнаружат. Душил кашель в кулаке, чтобы никто не услышал. Нужно было найти калитку, и он пошел вдоль забора, всматриваясь в серую мглу. В полночь у всего есть оттенки, кто бы мог подумать. Он смотрел на свои руки, на пальцы, бледные на фоне ночи, и они на глазах растворялись в воздухе, до истертых манжетов.
Зорев миновал несколько калиток, но на всех висели замки, а ведь раньше обходились засовами. Он толкнул старый забор, и пролет легко качнулся под его напором. Толкнул снова – нет, не получится. Прошел вдоль забора. Снова калитка. Маленький металлический замок помещался в ладони. Зажатый в руке, он был холодным и мокрым от росы. На такой же замок, с дужкой, которая полностью вынималась из корпуса, мать запирала подвал. Она держала там провинившегося сына, и он проводил часы, щелкая зажигалкой и водя пальцем по пыльным банкам. Бывало, он стучал громко и вовремя, и кто-то из ребят слышал с улицы и отпирал его. Мать никогда не относила ключ домой, оставляла на гвозде рядом с дверью. Вдруг и здесь где-то есть чем открыть. Зорев обшарил доски в поисках какого-нибудь гвоздя, но ничего не нашел. Он уже думал идти дальше, но увидел полоску лунного света на краешке металла. Ключ на холщовой веревке висел на доске, приставленной с внутренней стороны. Просунув руку между калиткой и опорным столбом, Зорев его достал.
Какое-то время он стоял у забора, разглядывая черные цветы, тонкие ветки кустарников с застывшими на них блестящими каплями, яблони, которые выступали черными силуэтами на фоне неба. Смотрел на аккуратные прямоугольники грядок и глянцевые тропинки между ними – днем шел дождь, земля еще не просохла. Водил взглядом по подвязанным к колышкам перцам, круглым кочанам капусты, рядом с которыми торчали белые пеньки стеблей-кочерыг. Шагнув, он почувствовал, как наступил на что-то мягкое и осклизлое, нога проскользила вперед. Под подошвой смялось гнилое яблоко. Он вспомнил, как однажды с сослуживцами, получив соответствующее разрешение, поехал в город. Намечался чей-то день рождения, и нужно было купить продовольствия. Огурцы, помидоры – в военном обеспечении такого не было. В соседнем саду нарвали больших белых яблок с тонкой восковой кожицей и сочной рыхлой мякотью, душистой и кисловатой. Потом увидели виноград. Поддерживаемый колышками, он взбирался по забору, цепляясь за доски хваткими, похожими на тонкие зеленые гусеницы усиками. С веток падали черные грозди. Ягоды были сочные и спелые, и пальцы, ладони быстро стали красными. Они потом еще ходили в этот сад, но однажды ребят подкараулили. В тот день Зорева с ними не было, и он видел, как на подносах, накрытых тканью, прямо на КПП принесли головы бойцов, вышедших нарвать винограда.
Он снова почувствовал боль в грудной клетке. При глубоком вздохе она всегда усиливалась, отдавала в плечо, лопатку, шею. Все тело болело. Потом начался долгий влажный кашель. Он так уставал от этого кашля, что чувствовал одышку, как после физической нагрузки. Иногда она переходила в удушье. Сплюнув гнойную мокроту в траву, он вытер рот рукавом.
Он не сразу понял, что Кира умерла, и, когда не смог растолкать ее, просто лег рядом – прямо на опушке леса. Рано утром он проснулся от того, что над головой прохрипела птица. Кира лежала посередине черного пятна. Трава вокруг была липкая.
Зорев не знал, по чьему огороду ходит, – его слишком долго не было, чтобы помнить жизнь до, но даже в темноте он видел, как здесь хорошо и аккуратно. Грядки и тропинки между ними чисто прополоты, кусты огурцов и перцев подвязаны белыми нейлоновыми нитками. Совсем как дети на празднике. Такие хозяева не станут бросать инструменты в траве у забора и надеяться, что деревянные черенки не начнут гнить, а железо не покроется рыжим налетом. Они уберут лопаты, грабли, тяпки в сарай или оставят в теплице… Парник был современным – обшитым не пленкой, а поликарбонатом, и походил не столько на шатер-палатку, сколько на вагончик с закругленной крышей. Зорев подошел к теплице с торца, дернул узкую дверцу. Изнутри дохнуло острым запахом томатной ботвы, прелой землей и тиной. Он вгляделся в косматые кусты помидоров, такие высокие, что сгибались в арку, стесненные нависающим потолком. Посмотрел вниз и увидел на земле лейку. Она была старая и худая. Он сел на корточки и коснулся ладонью шершавой пластмассы.
Наконец он нашел лопату. Она лежала на земле между помидорными кустами – наверное, хозяин уходил поздно и не стал убирать в сарай, оставил, чтобы днем продолжить начатое. Зорев подтянул к себе черенок: то, что нужно. Немного поразмыслив, он поднял лейку, но тут же бросил на землю и пнул ногой. На пластмассе образовалась вмятина. Он взял лопату и воткнул ее в помидорный куст – деревце содрогнулось, верхняя половина стебля сползла, но не упала, поддерживаемая другими растениями. Зорев нахмурился. Прихватив лопату, он наскоро вышел из огорода, а добравшись до дома, швырнул ее в угол, лег на диван и проспал целый день.
Проснулся уставший, но с ясной головой. Поставить чайник – как сто раз отжаться, но все-таки осилил, перекусил остатками белого хлеба и яблоками. Кашель не отпускал, на всех тряпках, которые находились в доме, темнели бурые следы. После каждого приступа дыхание надолго сбивалось, а голова гудела. Зорев чувствовал боль в груди, но не ощущал другие части тела – то руки, то ноги. Иногда он садился на стул и ему казалось, что под задницей лежит подушка или какая-то другая мягкая прослойка. Тело не слушалось, и он даже подумал, что не сможет сделать задуманное, – слишком много сил на это нужно, но лопата стояла у двери, и он не мог ее игнорировать.
Оставив Киру в лесу, он вернулся в дом и достал бутылку водки. Утром пришли насчет материных похорон, но он всех разогнал. Кто-то заметил пятна крови на одежде, следы на крыльце, рассказал участковому. Когда тот приехал, Зорев не мог идти. Просто махнул рукой в сторону леса.
Зорев просидел за столом несколько часов. Очень хотелось выпить спиртного, но приходилось глотать крепкий чай. После нескольких кружек сердце колотилось, как будто оно дробилка, а тело – кусок гранита. Потом за окном вскрикнула птица, через минуту другая ответила ей, и они запели на два голоса. Еще стояла ночь, но на горизонте светлело, и природа просыпалась. На войне ему приходилось рыть могилы, и он знал, что копать долго, а в его состоянии тем более, поэтому нужно было спешить. Поднявшись из-за стола, он вздохнул так, что в легких заклокотало, потом взял лопату, вышел из дома и, не оглядываясь, направился к холму, на котором рос сад.
Цветы росли маленькими группками и в одиночку всю дорогу, но чем ближе к саду, тем их становилось больше. Они еще не видели Зорева, но слышали его приближение, улавливая вибрации земли, будто были покрыты миллионом маленьких ушей. Своим своеобразным зрением они видели его приближающуюся тень, которая заслоняла поблескивающее небо. Всем своим телом, от корней до листьев, впитывали чужой запах – будто рецепторы были замочками, а молекулы запаха в воздухе – ключами. Касаясь друг друга корнями, они рассказывали друг другу о нем на языке жестов. Убедившись, что его движения не представляют опасности, цветы перестали тратить энергию на бессмысленное сокращение листьев. Небо истончалось, становилось прозрачным, и они берегли силы, чтобы притягивать к себе свет, когда солнце выплывет из-за горизонта.
Он не стал подниматься на самую вершину, а свернул с тропы и полукругом обошел холм, оказавшись в той части, где его никто не сможет увидеть. Выбрав место, потоптался на мягкой траве, потом под углом вонзил полотно лопаты в скат холма. Это только кажется, что земля безжизненная, на самом деле это живая и плотно населенная среда, и все в ней всколыхнулось от этого вмешательства. Зорев копал, пока не дошел до полного изнеможения, и тогда бросил лопату, лег на живот лицом к яме и стал выгребать землю руками.
Рассвет высветил силуэты черных туч. Зорев был весь грязный, когда закончил. Спина ныла, ноги затекли. Склон холма зиял темной пустотой. Зорев опустился на землю, растянулся вдоль края ямы, левым плечом касаясь неизбежности.
Утро разгоралось стремительно. Вовсю пели птицы. День обещал быть солнечным и ясным. Зорев забрался в яму.
Земля была теплой и липкой. Вытянувшись, насколько позволял земляной грот, он глубоко вдохнул чуть плесневелый запах, закрыл глаза и, трижды ударив кулаками по стенкам ямы, обрушил на себя земляной навес.
Глава шестая
Вьюнок оплетал тропы, как память – прошлое, и был таким же неискоренимым. Этот многолетник растет на всех почвах, и от него почти невозможно избавиться. Тут и там мелькали похожие на шатры белые и розовые цветы, прочерченные снаружи красными полосками.
– Это вот эти цветы запретили, – сказала Надя не кому-то конкретному, а просто так, констатируя факт.
– Как можно запретить цветы? – удивилась Арина.
– Все можно запретить.
– Ну уж не все…
Скромное маленькое растение взбиралось вверх, оплетая прочные стебли рудбекий. Как настоящий лентяй, оно стремилось дотянуться до света самым простым способом из возможных – прикрепившись тонким нежным побегом к уже выросшему и окрепшему собрату.
– А тебя я помню… – Оставив вьюнок, Надя потянулась к рыхлому расползающемуся кусту с белыми цветами и острыми листьями. Мыльнянка. Она сорвала несколько соцветий и растерла их между ладонями. Тут же в нос ударил яркий хорошо знакомый аромат, напоминающий запах мыла. Пенилась мыльнянка с неохотой, но Надя знала, что она это умеет. Тайну этих цветов ей раскрыла мама. Они возвращались из огорода, когда Надя споткнулась и упала коленкой в грязную лужу. Мама сорвала цветок, помяла между ладоней, у бочки с водой потерла коленку мыльной кашицей и смыла ее вместе с грязью. Очарованная цветком девочка поделилась открытием с бабушкой, а та рассказала, что раньше корни мыльнянки сушили, перетирали в порошок, собирали в банки, а перед стиркой или баней заваривали и мылись этим раствором.