Обрадовалась этим словам чернь, поддержала:
— Не заметит тот десятник. Вчера у Охнатия бражничал, теперь отсыпается. Дай послабление, брат!
Наотрез отказался Сампса:
— Не могу, велено мне. С меня и спросится.
Отошли смерды, между собой заклеймили:
— Югр!
— Да! Наш бы был, согласился. А этот и рад навредить.
— Югр!
— Через деву просить надо! Югр-то на неё видели как глядит? Она скажет, он вспыхивает. Она подойдёт, он отворачивается. А как уходит дева, югр ей вслед глядит. Через неё нужно подойти.
Привели смерды своих белоголовых чад. Ляне поклонились и чад заставили. Говорили:
— Летом здесь знойно было, всё горело на корню. Не можем, добрая сестра, милая дочка, столько жита дать. Летом медведь колоды разорил, другие утащил. Сами не имеем по две восковые головы. Среди овец мор прошёл. И мы наги, и чада! Бедовали, со льном не управились, лён нетреплен лежит. Ягод вот только и грибов насушили, можем с чада по горсти дать. Из мехов лиса есть, белка, куница. А так, примучил нас тот подлый десятник. Помоги, сестра! Помоги, брат! Дайте послабление, пока отсыпается тот жестокосердный...
Просила Ляна Сампсу:
— Видишь, сколько их! Много затребовал Нечволод, зол на них за ущерб. Как жить им? Была засуха, озоровал медведь... До лета далеко, до сытной осени ещё дальше. А нам что? Скажем, обсчитались. Да со сна и не заметит Нечволод.
— Может, и не заметит, — пожал плечами Сампса, отвернулся. — Несите что есть!
Обрадованные, побежали к себе в дома смерды, чад увели. И каждый подумал, что он хитрее других: «Все принесут, а я после подойду, принесу меньше. Сам в возок положу, никто не увидит». Потому долго никто не приходил, время выжидали. А как пришли да своё принесли, увидели: по-прежнему пусты возки.
Тут и Нечволод-десятник явился, грозным коршуном на плутов пал, сразу всё понял. Побледнели смерды, видя гнев его, видя, что правой рукой он за меч схватился, а левой за плеть. Отбежали от десятника.
А он крикнул им:
— Чтобы всё принесли, как было сказано. Проверю сам!
И Сампсе с Ляной сказал Нечволод да посмеялся над ними:
— Эх вы! Слабосердные! Они вам поплакались, что нищи-голы, на засуху жаловались, да сваливали на зверя, да кляли меня, да деток показывали... А вы пожалели! Вот и провели вас! Знайте теперь: только глупый не ловчит в полюдье.
Удивились Сампса с Ляной:
— Будто слышал всё Нечволод! Будто здесь он стоял!
И ещё больше удивились они, когда увидели, что охонские всё принесли, когда мешками, кленовыми бадейками, лубяными коробами, лукошками и кузовками едва не завалили Сампсу.
Рвались с ошейников свирепые выжлецы. Не лаяли — хрипели, давясь. Едва сдерживали их кольчужники. Шли по кустарникам, шумели, кричали. Травили зверя.
— Вепря! Вепря!..
— Остерегись! Подденет коня...
— Не бей в загривок! Под лопатку цель!
— Бож!.. Бож, слышишь, зверь идёт? Идёт зверь, куст ломит!
Злился, ходил под риксом конь, чуял зверя, ошалело косил глазами на кустарник. Рядом с риксом волновался кольчужник: то опустит копьё, то поднимет. Бож держал наготове меч. Сказал кольчужнику:
— Ударишь первый. Но не промахнись...
Нарочитый кивнул, потом прислушался, спросил:
— Вепрь ли там? Знают ли загонщики, кого гонят? Шум-то, шум! А ну, как медведя подняли?
— Думаешь, медведь страшнее? — улыбнулся Бож.
Нарочитый не ответил. Он побледнел, слыша приближающиеся крики и треск подлеска, видя, что с ближайших кустов уже слетает снег.
— Вепря! — кричали загонщики. — Остерегись, Бож!
Крупный самец выскочил на открытое место первый, за ним по глубокому снегу пробивались целый выводок подсвинков и самка. Сзади, заливаясь лаем, наседали собаки.
— Бей под лопатку! — крикнул Бож.
Но копьё нарочитого ударило в крутой лоб вепря-самца и соскользнуло, вырвав лоскут щетины, залив глаза вепрю кровью. Оттого крутнул зверь головой. И только! С разгона ударил коня под кольчужником, конское брюхо прорезал клыками, вывернул внутренности. И конь, и всадник упали на снег. Вепрь, окровавленный, страшный, разворачивался для нового броска, вяз в снегу, грёб его широкой грудью, шумно, свирепо дышал. Тут-то его и достал рикс — на скаку, склонившись из седла, вонзил меч зверю между лопаток. Вепрь и шагу больше сделать не мог — ткнулся жёлтыми клыками в снег. Визжа пронзительно тонко, завалился на бок, сучил короткими, заплывшими салом ногами. Тогда вторым ударом Бож рассёк ему горло — от уха до уха. Рукой ощутил рикс, что клинок крепко встрял в теле позвонка.
Между тем подоспевшие кольчужники сразили копьями, посекли мечами весь выводок. Самке удалось уйти. Гнаться не стали. Лишь выжлецы увязались за ней, но и те скоро вернулись, торопились к разделке туш.
Убитого коня бросили здесь же. Смерды придут, снимут шкуру, мясо унесут. Ночью лисы подкрадутся, растащат мослы и тёплые ещё внутренности, дочиста обгрызут копыта. К утру ничего не останется.
Неудачливого кольчужника упрекали:
— Копьём ударить не умеешь, брат! Кто же вепрю целит в лоб! Не гусь ведь — вепрь!
— Коня загубил! Будешь теперь безлошадный!..
Бож спросил:
— Сам-то цел?
Оглядывал себя кольчужник:
— Ногу помял мне, меч с бедра сорвал... А вот не помню, как копьём ударял. Помню лбище седой да свирепые глазки...
— Что видел, туда и попал, — заключили опытные нарочитые.
Бож-рикс вспомнил прежний разговор:
— Теперь что скажешь — страшнее ли вепря медведь?
Кольчужник в ответ только головой покачал.
Тем временем нарочитые обвязывали ремнями ноги и клыки вепря, ворочали тушу, подтягивали ремни к сёдлам. И хвалили:
— Дивно велик и страшен этот зверь! На него только глянешь — и волнуется сердце.
— Матёрый! Щетина чуть не в кровь руки колет.
Обоз ждали на тропе. Нарочитого послали поторопить. Ножами отсекли у подсвинка розовые уши, разрезали на узкие полосы и, откусывая от них, долго разжёвывали. Громко хрустели на зубах хрящи.
Разжигали костры, свежевали туши; внутренности, дымящие на морозе, бросали псам. А те, свирепые, рвали их друг у друга, растаскивали далеко по снегу. Но скоро перестали грызться, хватило всем.
Вот приехали чадь-кольчужники. И обозные пригнали возки. Собрались возле костров, оценивали риксову удачу, слушали об охоте. А Нечволод Божу про Сампсу сказал:
— Твоего югра хитрые смерды легко провели — голову ему заморочили. Невелика от него корысть в полюдье. Зато польза от него будет там, где нужно доброе сердце, — здесь подмигнул десятник Ляне. — А может, дева помешала?..
Говоря это, Нечволод по локоть запустил руку в пустое брюхо вепря, ощупал рёбра.
— Тёплые ещё! — и нарочитым крикнул десятник: — Режь бересту, дружина. Из бересты всего вкуснее! Не опоздали мы, нацедим ещё...
Надрали бересты. Отогрев её у огня, свернули малые ковшики. И Божу сделали, и Сампсе. Но отказался Сампса. Ляна отвернулась к лесу, не хотела смотреть. А рикс первым зачерпнул крови и одним духом выпил ковшик до дна. За ним десятник и все нарочитые подходили. И пили, праздновали охоту, славили охотника. Пекли на угольях ломти печёнки. Ладонями вытирали кровь, запёкшуюся в уголках рта. Сыто, солоно, пьяно! Дым костров пах палёной шерстью. Топлёное сало шипело на огне, стекало по древкам. Поодаль разлеглись выжлецы. Сытые, они всё же изредка поднимали головы и жадно ловили запах дичины.
Говорили кольчужники между собой:
— Что за югр? Кого взял Бож? Понятно, весёлый бы был песнопевец, да чтоб оружием владел, да неумолчен был, чтоб знал притчи. А этот!.. Тих, безропотен, слаб, схож с девой. Не словесен югр! Лишь держится за кантеле и глядит, глядит. Молчит, шевелит губами...
Возражал им Нечволод:
— Нет, дружина! Мы сами тому виной. Глаза у нас не те.
— Что глаза? — не понимали нарочитые. — При песнопевце важны уши. Мы его слышать хотим.
А десятник им своё:
— Глаза у нас есть, а видим мало. На Сампсу того же глядя, видим худосочность его да тихий нрав... А ну — ещё посмотрим, братья! Что видим? Видим, что глазаст песнопевец, всё подмечает. Молчит, шевелит губами? Это он слова наши твердит. Всякое слово на вкус пробует. А в лесах бродит югр? Не видели? Он там слова наши громко говорит. Скажет и прислушивается. На слух проверяет. Эхо ответит, а Сампса и рад. К эху второе слово добавляет, получается смысл. Я видел это. Потом сам пробовал. Не получается у меня смысла, братья. Разница! Одно — что весел Нечволод ваш и словесен. А выходит, что слеп и глух! Так и вы: слепы и глухи. Обсуждаете Сампсу столько, сколько доступно вам.
— И верно, дружина! — сказали, поразмыслив, нарочитые. — Что-то же увидел в песнопевце Хадгар-свей. За собой его водил повсюду, не отпускал к югре. И рикс наш — разумом светел — разглядел то, чего мы никак углядеть не можем.
Лежали на мягких сосновых лапах. Вокруг костров стаял снег, обнажилась земля, устланная мокрой листвой. Земля парила.
Бож слышал, что говорилось среди нарочитых. Слышал и одобрял слова десятника. Бож и не знал, что песнопевец разговаривает с эхом. Подумал: «Узнают о том боязливые вельможные и напраслину возведут — назовут Сампсу ведьмаком». Тронул югра за плечо.
— Скажи песнь, Сампса.
— О чём?
— О том, что видишь. Разве это не песенно?
Осмотрелся песнопевец, волосы белые пригладил, сказал:
Вижу ночь. Вижу костры и снег. Огонь в снегу золотист, вижу. Волшебный цветок. Люди сыты, люди усталы. От усталости и сытости люди дремлют. Они не видят того, как красиво вокруг, и не знают, как красивы сами. Я вижу это и знаю... Дева красива. Оттого радостно должно быть. Но мне грустно. И грусть моя просится в слова...
Взялся за струны Сампса, голову склонил к плечу. Глядя на Ляну, нараспев заговорил:
Где слова для девы милой?
Где для девы этой ласки?
Песни где? Кому доверены о ней речи?
Пусть не мои уста скажут,