– Ты все равно не отступишься после того, что сегодня узнал? – спросил он без преамбулы, не сомневаясь, что я его пойму.
– Похоже, Лейф уверен, что я не отступлю.
– Да, уверен. Я не знаю, какую игру он затеял, только надеюсь, что мы в ней будем на одной стороне, а скандинавы на другой.
– И какие еще могут быть варианты?
– Каждый сам за себя.
– А, понятно. Ну, я не могу отвечать за него или за то, на какой он стороне, но я на твоей, – ответил я и кивком показал на остальных членов нашего отряда: – И на их.
Альфа, прищурившись, посмотрел на меня.
– То есть ты думаешь, что нам ничего не нужно делать?
– Пока нет. Давай посмотрим, что произойдет во втором раунде.
Второй раунд начался сразу, как только Лейф проснулся после захода солнца. Он сказал, что хотел бы поговорить со мной, только подальше от нашего ночного костра. Гуннар одними глазами задал мне вопрос, я едва заметно покачал головой, и он позволил нам отойти вдвоем.
Мы молча прошли вдоль берега озера примерно ярдов сто, засунув руки в карманы и глядя в землю у себя под ногами. Мне показалось, что Лейф ждал, чтобы я начал первым, но это ведь он сказал, что хочет поговорить. Наконец он остановился, я тоже – и повернулся лицом к нему.
– У тебя был целый день, чтобы на меня разозлиться, и тем не менее вот я здесь, и голова у меня все еще на плечах, а из груди не торчит кол, – сказал он. – Ты хороший человек, Аттикус.
– А ты очень славный вампир.
Он грустно кивнул:
– Я это заслужил. Я все понимаю, правда, понимаю. Но я надеюсь, ты не сомневаешься, что вчера вечером мои слова не были обычной фрейдистской оговоркой и я сделал свое признание совершенно сознательно.
– С какой целью?
– Полная откровенность между нами.
– Как приятно. И почему ты решил сейчас мне все рассказать?
– Потому что именно так поступают друзья, Аттикус. Не буду врать, когда мы с тобой только встретились, я играл роль. У тебя было то, что мне требовалось, и получить это я мог, только подружившись с тобой. Но за долгие годы, которые прошли с тех пор, наши физические и словесные поединки, твои попытки модернизировать мой язык, и моменты, когда мы вместе сражались, помогли мне искренне к тебе привязаться, и вот уже несколько лет мне не приходится притворяться твоим другом.
Я покачал головой:
– Извини, но мне трудно тебе верить. Принцип лезвия Оккама говорит о том, что самое простое объяснение является самым правильным. А самое простое объяснение звучит так – ты интриган и ублюдок, как и все прочие вампиры.
– Аттикус, мне не было никакой необходимости говорить тебе правду. Ты ведь все равно собирался выполнить данное обещание. А самое простое объяснение – и единственное – состоит в том, что я хотел это рассказать, чтобы показать мое доверие и отдать тебе должное, чтобы открыто признаться, что я ценю твою дружбу, никогда ее не предам, и больше не буду ничего от тебя скрывать. Я устал от своих секретов.
Я по-прежнему сомневался, но у меня не вызывало сомнений, что именно это он хотел мне сказать и рассчитывал, что я ему поверю. Возможно, так и произойдет – позже; и он делом докажет, правду говорил сейчас или соврал. Так что с моей стороны правильнее всего было принять его объяснение, но не забывать об осторожности. Возможно, он действительно решил меня больше не обманывать, но я все равно не мог полностью ему доверять, и подумал, что теперь мне придется делать вид, будто мы с ним по-прежнему друзья.
– Хочешь поделиться своими секретами? – спросил я и, склонив голову набок, ухмыльнулся. – Вампирскими тайнами?
Лейф вскинул вверх руки, подтверждая свои слова.
– Только с тобой. Больше никто не должен знать.
– То есть я прямо сейчас могу тебя спросить про все, что захочу, и ты мне честно ответишь? – Я уже широко улыбался.
Лейф уронил руки и тяжело вздохнул, сдаваясь и думая, что он знает, какие вопросы я стану задавать.
– Валяй, – тусклым голосом сказал он.
– Расскажи мне все, что тебе известно про местонахождение Теофилуса.
Я успел заметить искреннее изумление, промелькнувшее у него на лице. Лейф думал, что я спрошу его, какают ли вампиры, или что-нибудь такое же неважное. Но разве подобные вещи имеют значение? У меня имелись вопросы посерьезнее. Если этот Теофилус действительно старше меня, тогда он, возможно, знает, кто стоял за уничтожением друидов римлянами. Правда, вполне может оказаться, что сам он и стоял. Такое древнее существо стоило отыскать.
– И никаких увиливаний, – добавил я. – Мне нужно наиболее вероятное предположение касательно того, где он может находиться и как с ним связаться.
– Ты намерен положить конец его существованию? – спросил Лейф.
– Нет, если он не даст мне повода. Я просто собираюсь с ним поболтать.
– Он захочет узнать, как ты его нашел.
– Я ему скажу, что догадался.
– Он поймет, что ты врешь. Ускорение пульса, едва заметные химические выделения с твоей кожи, анализ выражения лица – он узнает, что кто-то тебе рассказал, и потребует, чтобы ты открыл ему свой источник.
– Он может требовать, сколько ему захочется. Ему не удастся получить у меня информацию силой, Лейф, и тебе это прекрасно известно.
– Нет, не известно, – сказал Лейф и энергично тряхнул головой.
– Ты что имеешь в виду? Он обладает телепатическими способностями?
– Я хотел сказать, что действительно не знаю. Я никогда его не встречал. Всё, что мне про него известно, расплывчато и не точно.
– Не важно. Выкладывай, – сказал я. – Он не узнает от меня, что мне о нем рассказал ты.
Лейф раздул ноздри и раздраженно выпустил через них воздух.
– Говорят, он делит свое время между Грецией, Ванкувером и маленьким тропическим городком в Австралии, который называется Гордонваль. Он следует за тучами.
– Не понял?
– Ему требуется небо, затянутое тучами. Предполагается, будто он так стар и могущественен, что может короткое время находиться на улице днем, если только не светит солнце.
У меня от удивления брови поползли вверх.
– А ты можешь?
– Нет. Мне требуются громадные усилия, чтобы не заснуть после рассвета, даже если я нахожусь в подвале без окон.
– Хм-м-м, ты упомянул Грецию. О какой части речь?
– Фессалоники.
– Но этот город не назовешь мрачным и лишенным солнца, – нахмурившись, заметил я.
– Лично я считаю, что он оттуда родом.
В любом случае, его теория вполне соответствовала греческому имени. Я продолжал засыпать Лейфа вопросами, внимательно наблюдая за ним, чтобы заметить признаки уклонения от прямого ответа. Если он мне и врал, получалось у него просто божественно. Но как бы там ни было, правду он говорил или врал, – это были ниточки, которые могли куда-то привести в самом безнадежном из дел. А его видимая откровенность давала мне надежду, что, возможно, он действительно хотел, чтобы мы остались друзьями.
Мы провели эту ночь и следующую, рассказывая истории о нашем прошлом, иногда выдавая шутки, казавшиеся совершенно бессмысленными в переводе на английский, порой о приключениях в далеких землях и о культурах, которые давным-давно перестали существовать. Мы пытались превзойти друг друга в состязании на тему: «Самое дикое дерьмо, какое мне довелось попробовать» (Вяйнямёйнен победил).
Чжанг Голао достал свой рыбный барабан и попытался сыграть что-нибудь в дуэте с кантеле Вяйнямёйнена, но получилось столкновение музыкальных стилей, и результат лучше забыть навсегда – это было что-то вроде индонезийской народной польки смерти.
Лейф не попросил у меня крови, и я не стал ему предлагать. Как, впрочем, и никто из наших спутников. Но выглядел он так, будто у него все просто отлично, и я понял, что ему нет нужды пить ее каждый день.
После третьей ночи рассказов я изучил связи, возникшие между нами, увидел, что они заметно окрепли, и почувствовал, что теперь уже хорошо понимаю, кем являются эти люди.
– Господа, я полагаю, мы готовы, – сказал я им. – Завтра ночью мы отправимся в мир Древней Скандинавии.
Глава 21
Расставить пятерых мужчин так, чтобы они одновременно дотронулись до меня и корня дерева, оказалось чем-то вроде Твистера[30] с гомосексуальным уклоном, и я чудом не начал хихикать – в особенности если учесть, что вид у них был такой, будто они спрашивали себя: «И что это такое, любимая игра голубых?» В результате я мог потерять все свои тестостероновые очки, поэтому взял себя в руки, твердо настроил сознание на стоявшую передо мной задачу и доставил нас в мир древних скандинавов.
На сей раз Колодец Мимира находился под наблюдением, и, услышав пронзительный крик орла «Эйа-а-а!», напомнивший мне музыкальную тему «Отчета Кольбера»[31], мы дружно повернули головы, пытаясь понять, откуда доносится жуткий звук.
– Это не птица, а ледяной великан, – заявил после минутного колебания Вяйнямёйнен. Его магическое зрение не отличалось от моего, скорее всего его превосходило, и когда я посмотрел на ауру орла, я увидел, что он совсем не похож на хищную птицу, скорее был громадным двуногим существом из голубого льда. – Давай, Аттикус.
Меня выбрали вести переговоры, если в них возникнет необходимость. Вяйнямёйнен говорил на древнескандинавском языке, однако Лейф знал его лучше, поэтому было решено, что вампир будет выступать в роли переводчика для остальных членов нашего отряда.
– Приветствуем вас, благородный господин. Можем ли мы с вами поговорить? – спросил я у орла. – Мы прибыли в Ётунхейм, чтобы побеседовать с Хрюмом, если это возможно.
Орел спрыгнул с ветки, на которой сидел, превратился в громадного великана, и, когда он приземлился на обе ноги, во все стороны полетели комья земли и тучи снега. Его рост достигал двенадцати футов, кожа была на несколько тонов светлее, чем у синих людей из «Аватара», а в волосах тут и там виднелись пряди, украшенные белым инеем. Несмотря на очевидный холод, его чресла прикрывала лишь меховая набедренная повязка, и мне стало интересно вот что: если ледяные великаны сумели сообразить, что мех может немного согреть их интимные части, почему они не додумались до того, что дополнительное количество шкур сохранит тепло в остальных частях их тел? Неужели они совсем не боятся гипотермии? Учитывая их природу элементалей, холод, скорее всего, им не страшен, а скудная одежда и вид, от которого зубы сами собой начинают стучать, призваны вызывать гипотермию у всех, кто на них смотрит.