— Но, — заметил Дортмундер, — в таксофонах нет гнезда, разъема.
— Но к ним идут линии. И это устройство, сделанное в Японии, эти маленькие зубцы сдавливают провод, подключаются к нему, так что можно подсоединиться к любым линиям в городе.
— Звучит прекрасно, — сказал Дортмундер. — К чему заранее можем подключить этот аппарат?
— К другому таксофону.
— Отлично, — согласился Джон. — Значит, стою я возле второго автомата, а в это время один из придурков в полицейском отделении отследит номер первого телефона, на котором установлены немецкий гаджет и твой японская примочка, и вскоре они доберутся до автомата номер два и арестуют меня. И, наверное, придется мне нелегко, поскольку они будут немного раздражены всеми проблемами, которые им пришлось преодолеть.
— Скорее всего, нет. Ведь тебя не будет возле второго телефона.
— Я схожу с ума. Где, черт возьми, я должен тогда находиться, возле третьего таксофона? Сколько таких устройств у тебя есть?
— Никаких больше автоматов, — пообещал Келп. — Джон, представь себе Нью-Йорк.
— Зачем?
— Потому что это наша территория, наш город, Джон, так что давай воспользуемся этим. И что здесь самое главное?
— Никаких вопросов и ответов, — ответил Дортмундер, сжав свою пивную банку с такой силой, что расплескал немного жидкости. — Говори, что ты задумал.
— Люди двигаются, — начал Энди. — Они передвигаются постоянно — на окраину, в центр, через город…
— Из города.
— Верно. И обратно в город. И каждый раз после переезда, они подключают телефон, но устанавливают его не там, где делал это предыдущий арендатор. Не в кухни, не в спальне. Не в гостиной, не…
— Ладно, ладно, я понял.
— Суть в том, что город опутан неиспользуемыми телефонными проводами. Ты вот, например, проводишь много времени на задних дворах и пожарные лестницах, разве не замечал ты такие линии?
— Нет.
— Ладно, но они есть. Вот как мы поступим. Наш второй телефон разместим в Бруклине. В закрытом помещении. В баре, аптеке, холле гостиницы или еще где-нибудь, где найдется телефонный провод. Я установлю на нем еще одно японское устройство, подключу еще одну неиспользуемую линию и выведу ее куда-нибудь неподалеку: в подвал, кладовую, нежилую квартиру — в любое удобное место. Именно там ты ответишь на звонок, телефон мы принесем с собой, а телефонная компания определит, что такой номер вообще не существует! Второй таксофон зазвонит лишь один раз, но твой телефон издаст два сигнала, и ты ответишь. Никто не обращает внимания на автомат, звонящий лишь один раз, так что, никто тебя не побеспокоит.
Дортмундер почесал челюсть и сильно нахмурился:
— На одной линии три телефона. Зачем все эти сложности?
— Время. Они отследят первый номер. Пока они будут суетиться, ты начнешь разговор. Через некоторое время они найдут мое устройство, а ты, скорее всего, по-прежнему будешь вести переговоры. Они свяжутся с телефонной компанией, выяснят адрес второго телефона и ринутся в Бруклин, оцепят территорию, осторожно войдут и снова начнут суетиться. Со своего места мы сможем их увидеть, закончить разговор и уйти прежде, чем они обнаружат новый провод, ведущий к не используемому, а тот уже выведет к нам.
— Невероятно, — сказал Дортмундер.
— Во-первых, — указал Келп, — у тебя нет выбора, во-вторых, это сработает, гарантировано.
Так оно и вышло. Телефон зазвонил лишь один раз. Дортмундер поднял трубку и начал разговор. Его переполняла нервозность. Они сидели в пустой съемной квартире на Оушен бей бульвар, этажом ниже располагался гастроном (с таксофоном внутри), Келп у окна следил за появлением полицейских, когда вдруг этот парень на другом конце провода, Мэлоуни, начал орать и кричать на ухо Дортмундера. Кульминацией стал громкий «клик» и наступила тишина.
— Алло? Алло?
Келп отошел от окна.
— Что случилось?
— Он отключился.
— Он не мог, — Келп недовольным взглядом смотрел вдаль. — Может моя телефонная система где-то дала сбой?
Дортмундер закачал головой и повесил трубку.
— Он смог, — ответил он. — Черт возьми, он не должен был, но все же сделал. Мэлоуни собственной персоной. Он сказал, что не собирается заключать со мной никаких сделок, что поймает меня и будет спускать с лестницы минимум месяц.
— Он так сказал?
— Чем-то он напомнил мне разъяренного Тини Балчера.
Келп кивнул.
— Поединок, — сказал он. — Хорошие парни против плохих, дуэль с вызовом, с перчаткой и все такое. Как в Бэтмене.
— В Бэтмене, — напомнил Дортмундер, — плохие парни проиграли.
Энди удивленно посмотрел на него:
— Мы не плохие парни, Джон. Мы просто пытаемся исправить простую, невинную ошибку, вот и все. Мы спасаем Византийский Огонь для американского народа. Не забывай о турках. Так что, мы — хорошие.
Джон задумался.
— Собираемся, — позвал Келп. — Плохие ребята могут нагрянуть в любую минуту.
— Верно, — и Дортмундер встал со стопки газет, которую использовал в качестве стула — в квартире не было мебели — и взглянул на телефон. — Куда его?
Келп пожал плечами.
— Стандартный настольный телефон черного цвета? Кому такой нужен? Вытри отпечатки пальцев и оставь здесь.
31
Кеннет Албимейрл по жизни был комиссаром. За свою спокойную, но успешную карьеру он успел побывать среди прочего комиссаром Санитарной службы в Буффало, Нью-Йорк; комиссаром пожарной службы в Хьюстоне, штат Техас; комиссаром учебных заведений в Бисмарке, Северная Дакота; и комиссаром водоснабжения в Маскатайн, Айова. Для такой должности он имел высокую квалификацию: бакалавр искусств в Городской Администрации, магистр наук в Правительственном Исследовании и магистр искусств в Связях с Общественностью, кроме этого обладал талантом и глубоким пониманием того, в чем на самом деле состоит работа комиссара. Цель комиссара — заставить людей успокоиться. Благодаря отличному трудовому стажу и прекрасному академическому образованию, а также внешнему виду — в свои 41 он был подтянут, темноволос и деловит, показывая непринуждённую самоуверенность тренера успешной команды по баскетболу в средней школе — Кен Албимейрл мог успокоить хоть команду орангутангов, если это необходимо, и один или два раза он доказал это на практике.
На данный момент он работал в городе Нью-Йорке в качестве, хм, гм, комиссара полиции. И сейчас должен был успокоить двух разгневанных агентов ФБР, Зидли и Фрахарли, которые почти в 11:00 утра вошли в его кабинет и совершенно красные от гнева присели за стол напротив него, то есть Фрахари покраснел от злости, а Зидли побелел от шока.
— Главный инспектор Мэлоуни, — Кен Албимейрл произнес фамилию правильно и теперь кивал рассудительно головой и лениво постукивал кончиками пальцев по своему изящному и опрятному рабочему столу, — уже в течение многих лет является отличным полицейским. Фактически он находится здесь дольше меня. (Кен Албимейрл занимал должность комиссара в Нью-Йорке семь месяцев).
— Может быть, — сквозь зубы прошипел Фрахари, — никто прежде не замечал некомпетентности главного инспектора.
— Он прервал разговор, — отозвался глухим голосом Зидли, будто до сих пор не мог поверить в случившееся.
— Одну минуту, — попросил Кен Албимейрл и, набрав интерком, произнес:- Мисс Фрайдэй, не могли бы вы принести мне материалы по главному инспектору Фрэнсису Мэлоуни?
— Да, сэр, комиссар, — ответил интерком резким голосом.
— Этот случай не зафиксирован в материалах, — сказал Фрахари. — Его не будет в фаааайле — он просто сделал это!
— Совершенно верно, — согласился Кен Албимейрл, постукивая одновременно всеми пальцами. — Если бы вы, мистер Фрахари, описали произошедшее, поставили меня в…
— Закари, — поправил Фрахари.
— Извините?
— Закари, не Фрахари! И агент, а не мистер! Я агент Закари из Федерального бюро расследований! Вот мое… — и он потянулся к заднему карману брюк.
— Не надо, не надо, — заверил его Албимейрл. — Я видел ваше удостоверение. Извините, что произнес вашу фамилию неправильно. Итак, вы Закари, а вы… Зидли?
— О, небеса, — воскликнул комиссар, смеясь сам над собой. — Спунеризм. Хорошо, ничего страшного, я понял. Закари и Фридли. Агент Закари и агент Фридли.
— Все верно, — произнес агент, по-прежнему сквозь зубы и с красным лицом.
— Мой излюбленный спунеризм, — продолжил комиссар, улыбаясь задумчиво, — произошло улучшение слов, в оригинале «флаттербай», а произносится «баттерфляй».
— Комиссар, — обратился агент Фридли.
— Да?
— Не хочу торопить вас, комиссар, но думаю, что Мак скоро вцепится вам в горло.
Кен Албимейрл посмотрел на Закари и понял, что такой вариант весьма возможен. Пришло время сконцентрироваться и проявить выдержанность.
— Понимаю, — сказал он, глубоко вздохнул и продолжил. — Я, конечно, джентльмены, понимаю и сочувствую вам. И прежде чем мы начнем, пожалуйста, позвольте заверить вас здесь и сейчас, что, если произошло хоть малейшее нарушение должной полицейской процедуры, если главный инспектор Мэлоуни, сознательно или непреднамеренно навредил или испортил что-то в деле, которым вы занимаетесь, то я лично не успокоюсь, пока тщательно и досконально не расследую это дело. Когда я стал, хм, комиссаром полиции этого замечательного города, я поклялся во время моей инвеституры в мэрии — а вот и фото в рамке на стене, того самого важного события, на которой голова мэра слегка поблескивала — что любая халатность или незаконная процедура, или недопустимое поведение, с которым могли мириться в прошлом — я не утверждаю, что это было, в любом случае, не в моей компетенции осуждать моих предшественников, я просто говорю, если и были какие-то ослабления стандартов, и по каким-либо причинам они были нарушенны, то они должны прекратится и исчезнуть. Тогда. С тех пор, как я стал комиссаром. И если вы изучите учетно-отчетную документацию с того дня, джентльмены, то я искренне верю, вы почувствуете себя более спокойно и уверенно под моей защитой справедливости и правомочности. И через публичное обсуждение без страха перед протекцией…