— Это моя жена.
На меня она даже не взглянула. Я кивнул греку, взмахнул сигаретой, и только. Она унесла посуду, а мы вели себя так, как будто ее и не было. Потом я ушел, но через пять минут вернулся, чтобы оставить записку тому парню в «кадиллаке». Мне понадобилось полчаса, чтобы дать себя уговорить, и вот я уже стоял у колонки и заклеивал дырявые шины.
— Слушай, как тебя зовут?
— Фрэнк Чемберс.
— А я Ник Пападакис.
Мы ударили по рукам, и грек ушел по своим делам. Потом я услышал, как он поет. У него был стальной голос. От колонки отлично была видна кухня.
Глава 2
Около трех появился парень, который совершенно вышел из себя, так как кто-то залепил стикером вытяжную решётку его машины. Мне пришлось взять решетку на кухню, чтобы отпарить стикер.
— Ах, эти ваши кукурузные лепешки! На это вы мастера!
— Кого вы имеете в виду?
— Ну, вас и Пападакиса. Вас и Ника. Те, что были на обед, просто объедение.
— Вот как…
— Не найдется тряпки? Придержать.
— Эта не подойдет?
— Вполне.
— Думаете, я мексиканка.
— Вовсе нет.
— Нет да. Вы не первый. Так послушайте. Я такая же белая, как и вы, ясно? Конечно, у меня черные волосы и вообще внешность… но я такая же белая, как и вы. Если собираетесь здесь остаться, зарубите это у себя на носу.
— Но вы не похожи на мексиканку.
— Говорю вам, я такая же белая, как вы.
— Но вы нисколько не похожи на мексиканку. У мексиканок широкие бедра и толстые ноги, груди как дыни, желтая кожа и волосы, как намазанные жиром. Вы же выглядите иначе. Вы стройная, с прекрасной белой кожей, волосы у вас мягкие и волнистые, хотя и черные. Единственное, что у вас мексиканского, так это зубы. У всех мексиканцев прекрасные белые зубы. Это нужно признать.
— Моя девичья фамилия Смит. Звучит не слишком по-мексикански, вам не кажется?
— Не слишком.
— И вообще я не отсюда. Я родом из Айовы.
— Значит, Смит. А как по имени?
— Кора. Можете меня так называть, если хотите.
В эту минуту я окончательно понял, в чем она хотела меня убедить. Дело было не в энчильядос, которые ей приходилось печь, и не в черных волосах. Все дело в том, что она была замужем за греком, поэтому она переставала чувствовать себя белой и явно опасалась, что я начну называть ее миссис Пападакис.
— Кора. Ясно. А что если вы будете называть меня Фрэнк?
Она подошла ко мне и стала помогать. Она стояла так близко, что я чувствовал запах ее тела. И тогда я выдал ей на ухо, почти шепотом:
— А вообще, как получилось, что вы вышли за этого грека?
Она дернулась, как будто я хлестнул ее бичом:
— Это не ваше дело!
— Ну да, как же.
— Вот ваша решетка.
— Спасибо.
Я вышел. Мне удалось добиться своего: задеть ее за живое, достаточно глубоко и больно. С этой минуты между нами все будет ясно. Возможно, она и не скажет «да», но уж точно не сможет меня игнорировать. Она знает, о чем я думаю, и знает, что я вижу ее насквозь.
Вечером, за ужином, грек вскипел, что она дала мне мало жареной картошки. Он хотел, чтобы мне у них понравилось и чтобы я не навострил лыжи, как все предыдущие.
— Дай человеку как следует поесть.
— Все там, на плите. Он не может справиться сам?
— Не надо. Я еще не доел.
Он не отставал. Если бы он был поумнее, то понял бы, что за этим что-то кроется, потому что Кора была не из тех, кто считает ниже своего достоинства обслужить мужчину. Я сказал это для нее. Но он был упрям и продолжал бурчать.
Мы сидели за кухонным столом, он на одном конце, она на другом, а я посередине. Я не смотрел на нее, но видел, как она одета. На ней был белый халат, который носят где угодно: и у дантиста, и в пекарне. Утром он был чистым, но теперь весь помялся и перепачкался. Я чувствовал ее запах.
— Ну ладно, черт возьми.
Она встала и пошла за картошкой. Халат на миг распахнулся, и я увидел ее бедро. Когда она наложила мне картошки, есть я уже не мог.
— Ну, видишь. Столько разговоров, а он не хочет.
— Ну-ну. Но мог бы, если бы захотел.
— Я не голоден. Переел за обедом.
Он вел себя так, словно одержал бог весть какую победу, а теперь, клево так, прощал ее:
— Она прелесть, моя птичка. Моя белая голубка.
Он подмигнул ей и пошел наверх. Мы сидели и молчали. Вернувшись, он принес большую бутыль и гитару. Налил нам из бутыли сладкого греческого вина, которое встало колом у меня в желудке. Потом начал петь. У него был тенор, не тот сладкий тенор, который вы слышите по радио, а приличный сильный тенор, на высоких нотах прямо как на пластинках Карузо. Но в эту минуту я не мог его слушать. Чем дальше, тем хуже мне становилось. Он это заметил и вытащил меня наружу:
— Свежий воздух пойдет тебе на пользу.
— Это хорошо. Я сейчас отойду.
— Сядь. Только спокойнее.
— Иди, иди, я просто немного переел. Сейчас все будет нормально.
Он ушел внутрь, а меня вырвало. То ли это был тот проклятый обед, то ли картошка, то ли вино. Я так ужасно хотел эту женщину, что мой желудок не принимал ничего.
На другой день, утром, мы лишились рекламного щита. Около полуночи поднялся ветер, который к утру перешел в бурю, и щиту пришел конец.
— Это ужасно. Взгляни.
— Сегодня был сильный ветер. Я не мог уснуть. Всю ночь глаз не сомкнул.
— Да, изрядная буря. Но взгляни на этот щит.
— Разбит вдребезги.
Я возился со щитом, когда грек вышел и стал наблюдать за моей работой.
— Где вы взяли этот щит?
— Он уже был здесь, когда я все это купил. А что?
— Он очень ободранный. Удивляюсь, как на него вообще кто-то клюет.
Я пошел заправлять машину и оставил его подумать о моих словах. Когда я вернулся, он все еще глядел на щит, прислоненный к стене закусочной. Три фонаря были разбиты. Я подал на эту рухлядь ток, и половина оставшихся огней не зажглась.
— Смени лампы и повесь, сойдет.
— Как хотите, шеф.
— Что не так?
— Это седая древность. Рекламой из лампочек сегодня никто не пользуется. У всех — неоновые трубки. Лучше смотрятся и электричества потребляют меньше. И потом, что там написано? «У двух дубов», и все. Что здесь есть закусочная, не сказано. А от слов «два дуба» о голоде не вспомнишь, поэтому никому не придет в голову остановиться и перекусить, Этот щит стоит кучу денег, но все без толку.
— Ты только почини его, он еще послужит.
— Почему ты не закажешь новую вывеску?
— Некогда.
Однако он тут же вернулся с листом бумаги, нарисовал на нем новую вывеску и раскрасил его красной, синей и белой красками. На ней значилось: «Таверна «У двух дубов», жаркое на гриле, гигиенические туалеты, хозяин Н. Пападакис».
— Здорово. Все просто обалдеют.
Я подправил слова, чтобы они были правильно написаны, а Ник украсил подпись завитушками.
— Ник, а зачем туда вообще ставить старую вывеску? Что если тебе отправиться в город и заказать новую? Она будет великолепна. А это очень важно. Какова вывеска, таково и заведение, правда же?
— Так я и сделаю. Богом клянусь, поеду.
До Лос-Анджелеса было только двадцать миль, но он вырядился, словно собрался в Париж, и после обеда укатил.
Едва он уехал, я закрыл входные двери. Взяв тарелку, оставленную кем-то в зале, я отнес ее на кухню. Кора была там.
— Вот тарелка, кто-то забыл ее в зале.
— Да, спасибо.
Я поставил тарелку. Вилка зазвенела словно бубен.
— Я собиралась сходить в зал, но потом занялась ужином и упустила это из виду.
— У меня тоже полно работы.
— Вам уже лучше?
— Все в порядке.
— Иногда достаточно любой мелочи. Перемена воды и все такое.
— Скорее всего, просто переел.
— Что это?
Кто-то ломился в двери.
— Кажется, кто-то хочет войти.
— А что, двери заперты, Фрэнк?
— Должно быть, это я их запер.
Она посмотрела на меня и побледнела. Подошла к окну и выглянула сквозь жалюзи. Потом вышла в зал, но тут же вернулась:
— Уже ушли.
— Я и не знаю, почему их запер.
— А я забыла открыть.
Она снова направилась в зал, но я остановил ее:
— Пусть, оставь их запертыми.
— Но никто не войдет, если двери заперты. И мне нужно готовить. И вымыть эту тарелку.
Я обнял ее и прижался к ее губам…
— Целуй меня! Сделай мне больно… укуси меня!
Я впился зубами в ее губы так глубоко, что почувствовал, как мне в рот брызнула кровь. Когда я нес ее наверх, кровь текла у нее по шее.
Глава 3
Два дня после этого я себя не помнил, но грек на меня надулся и ничего не заметил. Надулся он потому, что я не починил распашные двери, которые вели из зала в кухню. Она ему сказала, что они вдруг спружинили и ударили ее по лицу. Ей пришлось врать, так как губы у нее отекли от моего укуса. А он обвинил меня в том, что я не починил двери. Ну растянул я пружину, чтобы была послабее, тем все и кончилось.
Но истинной причиной, по которой он на меня дулся, была та вывеска. Он от нее просто голову потерял и, видно, боялся, что я буду каждому говорить, будто это моя идея, а не его. Такой огромный щит ему сразу и не сделали. На это ушло три дня, и когда он был готов, я его привез и повесил. На нем было все, как на эскизе, и еще кое-что сверх того. Там были греческий и американский флаги, и рука, пожимающая другую руку, и «Удовлетворение гарантировано». Все это было выполнено красными, белыми и синими неоновыми буквами, и я только ждал темноты, чтобы включить ток. Когда я повернул выключатель, все это засияло, как рождественская елка.
— Да, повидал я в жизни рекламных щитов, но такое вижу впервые, это я должен признать, Ник.
— Богом клянусь, Богом клянусь.
Мы пожали друг другу руки и снова стали друзьями.
На другой день я на минутку остался с ней наедине и дал ей такого леща, что она чуть не упала.