Я подбежал к водительской двери, распахнул ее и отскочил в сторону. Но необходимости проявлять осторожность не было. Брент не шевелился. Он сидел в неестественной позе, голова запрокинута назад, а вся обивка залита кровью. Но то, что я увидел, когда подоспевший полицейский открыл заднюю дверь, было куда ужасней. Старшая из девочек, Анна, лежала, скорчившись, на полу и стонала. Младшая, трехлетняя Шарлотта, стояла на сиденье и звала отца, чтобы он посмотрел на Анну, и скорее, — ей больно.
Но отец не отвечал.
Вскоре приехали две машины «скорой помощи». Брента поместили в одну из них, а малышку Анну в другую. Шейла поехала с ней. Я посадил Шарлотту в свою машину. Прощаясь, Шейла, вздохнула:
— Ну вот, опять в больницу.
— Тебе не привыкать.
— Только не к такому, Дейв.
Прошел час, прежде чем маленькой Анной занялись врачи, а ее сестренку Шарлотту уложили в постель. Из того, что рассказала Шарлотта, и того, что знали полицейские и я, стало ясно: Анну ранила не пуля полицейского.
Произошло следующее. Обе девочки спали на заднем сиденье, когда Брент отъехал от дома Черч. И, когда он открыл стрельбу, Анна вскочила, чтобы узнать, в чем дело. Она пыталась докричаться до отца сначала с одной стороны, потом с другой. Вероятно, именно в этот момент Брент выстрелил через плечо. Целился в полицейских, а попал в собственного ребенка.
Из больницы я отвез Шейлу домой, но не в Глендейл, а к отцу в Вествуд. Она сообщила ему по телефону о том, что случилось, и ее ждали. В машине Шейла сидела прикрыв глаза и прислонившись к ветровому стеклу. Она была бледнее тени.
— Тебе сообщили про Брента?
Она открыла глаза:
— Нет. А что с ним?
— Его уже никогда не осудят за убийство.
— Ты хочешь сказать, что…
— Он умер на операционном столе.
Она снова закрыла глаза, какое-то время сидела молча, а потом произнесла глухим, усталым голосом:
— Чарльз был неплохим человеком до того, как встретил Черч. Не знаю, чем она его привлекла. Он совершенно обезумел от нее. А потом… потом он начал меняться в худшую сторону. То, что он натворил в банке, — это ее заслуга. Сам Чарльз до такого не додумался бы.
— Но зачем ему это было нужно?
— Чтобы насолить мне. Моему отцу. Всему свету. Помнишь, что она сказала? У нее навязчивая идея, будто я погубила карьеру Чарльза, будто из-за меня он ничего не добился в жизни. Чарльз попал под ее влияние, и это влияние оказалось дурным. По правде говоря, я не уверена, что она вообще в своем уме.
— Как можно было увлечься такой бесцветной особой?
— Думаю, этому есть объяснение. Чарльз был слабохарактерным и, наверное, со мной чувствовал себя ущербным… Но с Черч все было по-другому. На ее фоне он, вероятно, ощущал себя настоящим мужчиной. Как видишь, у нее было преимущество передо мной: она могла дать ему то, чего не могла я.
— То, что ты не дала ему, получил я.
— Как странно. Он был моим мужем, а мне безразлично, жив он или нет, совершенно безразлично. Единственное, что меня волнует, это моя малышка там, в палате.
— Что говорят врачи?
— Они сделали все, что могли. Теперь все зависит только от ее организма. Задета брюшная полость, и может начаться перитонит. Не исключены и другие осложнения. Нужно быть готовыми ко всему. Вдобавок у малышки была сильная потеря крови.
— Ей должны сделать переливание.
— Уже сделали во время операции. Поэтому они и тянули. Не хотели начинать, пока не приедет донор.
— Если нужна кровь, у меня ее достаточно.
Шейла заплакала и схватила мою руку:
— Еще и кровь, Дейв. Есть что-нибудь, чего бы ты мне не дал?
— Забудь об этом.
— Дейв…
— Что?
— Если это наказание, которое определил мне Господь, почему страдает моя малышка. Разве это справедливо?
Глава 13
Газеты оставили Шейлу в покое. Спасибо полицейским. Они храбро исполнили свой долг, тем не менее главной героиней изобразили ее. Обо мне тоже упомянули, впрочем, этого можно было и не делать. Черч отправили «поправить здоровье» в Техачапи. Кстати, Черч созналась в том, что именно она принесла тогда паука. Все украденные деньги были возвращены, и вопрос о страховке больше не стоял.
Но для нас с Шейлой все это уже не имело большого значения. Все наши мысли были с несчастной маленькой Анной, за жизнь которой боролись врачи. Первые два-три дня после операции ее состояние было стабильным, и, если бы не высокая температура, можно было подумать, что дела идут на поправку. Ее глаза заблестели, а щеки залил румянец. Потом начался перитонит, и две недели ее температура не опускалась ниже тридцати девяти градусов. А когда все худшее вроде бы было позади, началась пневмония.
Малышку продержали три дня в кислородной камере, и по возвращении в палату она была настолько слаба, что казалось, не выживет. Наконец она начала поправляться.
Все это время я дважды в день возил Шейлу в больницу. Мы сидели и изучали медицинскую карту. В промежутках мы обсуждали, что собираемся делать дальше. У меня не было ясности. Проблема, связанная со страховкой, разрешилась, но меня не просили вернуться назад, да я и не рассчитывал. После того как мое имя полоскали на первых полосах всех газет, вряд ли мне вообще удастся найти работу. Я кое-что смыслил в банковском деле, но здесь главное безупречная репутация.
Однажды вечером я и Шейла сидели с детьми на больничной кровати и разглядывали книжку с картинками. Вдруг дверь в палату отворилась и вошел «старик». Мы не видели его с того вечера, когда он танцевал с Шейлой. Это было перед его отъездом на Гонолулу. Он принес букет цветов и с поклоном преподнес его Шейле.
— Решил посмотреть, как дела у малышки.
Шейла взяла завернутый в бумагу букет и тут же отвернулась, чтобы никто не видел слез, которые она сдерживала. Она позвонила и попросила явившуюся сестру поставить цветы в воду. Затем она познакомила гостя с детьми. «Старик» присел на кровать и немного поболтал с ними, после чего малышки позволили ему посмотреть картинки в книжке. Когда принесли вазу с цветами, у Шейлы перехватило дыхание. Это были роскошные хризантемы. Она поблагодарила за них «старика». Хризантемы, как оказалось, были из его сада в Беверли. Сестра вышла, и дети угомонились. Шейла села рядом со «стариком» и взяла его за руку.
— Вы думаете, вас не ждали?
— Ну, знаете ли. Всегда надеешься на лучшее.
Он выудил из кармана пару крохотных кукол. Дети закричали от восторга, и минут пять разговаривать было невозможно. Но Шейла не отпускала его руку.
— Я нисколько не удивлена. Я ждала вас.
— Ну вот и дождались.
— Я слышала о вашем возвращении.
— Да, я вернулся вчера.
— И была уверена, что вы придете.
«Старик» посмотрел на меня и усмехнулся:
— Каково! Один раз станцевал с женщиной. Да уж, когда я танцую румбу, я неотразим.
— Вы были великолепны.
Шейла рассмеялась и поцеловала его руку. Затем поднялась и направилась к стулу. Он пересел в кресло и, глядя на хризантемы, которые принес, заметил:
— Тем, кого любишь, надо дарить цветы.
— Ваша любовь обязана быть взаимной.
Он помолчал минуту, а затем сказал:
— Думаю, вы двое — пара отъявленных глупцов, глупее которых я просто не видел. Глупее, наверное, и не сыскать.
— Наверное, вы правы.
— Одно утешает: вы пара глупцов, а не пара мошенников. Я узнал о том, что случилось, из газет, а когда вернулся, досконально во всем разобрался. Если бы я был здесь, а не в Гонолулу, то накостылял бы вам в точности как Лу Фрейзер. Он был совершенно прав. Но меня здесь не было, и я этому рад. Теперь же, когда я вернулся, хочу высказать вам все, что об этом думаю. То, что вы делали, было неразумно и незаконно, хотя по-человечески вас можно понять. К тому же вы были искренни в своей глупости. Конечно, терять голову нехорошо, но иногда приходится. Как же иначе станцуешь румбу! — Он помолчал и затем продолжил: — Наш банк — это семья, а в семье не должно быть раздоров. Фрейзер по-прежнему злится, так что конфликтов не избежать. Думаю, в головном отделении вам, Беннет, делать нечего, по крайней мере какое-то время, пока все не уляжется. Знаете, я решил открыть филиал в Гонолулу. Не желаете принять руководство?
Спросите у кошки, любит ли она печенку!
Так что теперь мы в Гонолулу. Все пятеро, я, Шейла, Анна, Шарлотта и Артур, о котором вы еще не знаете. Он появился через год после того, как мы здесь обосновались. Его назвали так в честь «старика». Все мои сейчас на пляже. Я гляжу на них с веранды, где пишу эти строки. Жена выглядит изумительно в своем купальнике. Если кому-то интересно, «старик» был у нас пару недель назад. Он сообщил, что Фрейзер перебрался на восточное побережье и я в любое время могу вернуться, работа для меня найдется. Но я еще не решил. Мне нравится здесь, и Шейле, и детям. К тому же дела в отделении идут успешно. И еще. Не хочется мне, чтобы «старик» и Шейла танцевали румбу.
БАБОЧКА
Предисловие автора
Эта история возвращает меня к 1922 году, когда я находился под впечатлением от окрестностей реки Биг-Сэнди, и захотел непременно описать ее в романе о жизни горняков, действие которого разворачивалось бы на фоне этой «безобразной и суровой красоты». Я приехал туда, работал на шахтах, вживался в обстановку, что-то сочинял и выдумывал, но вернувшись обратно, понял, что еще не готов взяться за столь серьезный труд; и в самом деле, прошло еще целых десять лет, прежде, чем мне в голову снова пришла мысль о том, что я, пожалуй, смог бы написать роман, ибо тогда я, по крайней мере, уже уяснил себе, что задача это не из простых несмотря на то, что подавляющее большинство людей так не считает. Но тогда я действительно сел писать роман и вспомнил о своей прежней задумке — но только подробности тяжелого горняцкого труда меня уже больше не интересовали, ибо по своему личному опыту я уже знал, что данная тема, хоть и привлекает постоянно некоторых интеллектуалов, но является совершенно бесперспективной для романиста. Теперь мое внимание было приковано к гористой, поросшей лесами местности, ручьям с чистой, студеной водой, что журчат среди скал, и бесхитростным, милым обитателям маленьких деревушек, где почти ничего не изменилось еще со в