– Ну все, Уолтер. Остановимся здесь или дальше, в конце улицы?
– Здесь. Все готово.
Она остановилась. Мы находились в узком переулке, примерно в квартале от станции. Тоже была проблема – выбор стоянки. Если ехать на привокзальную – десять шансов против одного, что носильщик заметит нас, откроет заднюю дверцу, чтобы взять багаж, и тогда мы пропали. Здесь безопаснее. И если выпадет подходящий случай, мы еще побазарим перед кем-нибудь. Я буду жаловаться, как далеко заставили меня идти, чтобы позднее при необходимости оправдать эту маленькую странность.
Она вышла и взяла шляпу и портфель. Ее муж принадлежал к тому типу людей, которые укладывают свои туалетные принадлежности в портфель, а ведь ими придется пользоваться в поезде – это тоже должно потом сыграть свою роль. Я поднял все стекла, взял костыли и вылез. Она заперла машину. В ней мы оставили его, скорчившегося на переднем сиденье, в сбруе.
Она шла впереди с сумкой и портфелем, я тащился следом, чуть поодаль, на костылях, с приподнятой и замотанной марлей ногой. Со стороны могло показаться – жена помогает мужу, но на деле нужно было, чтобы носильщик не мог меня как следует разглядеть, когда будет брать вещи. И не успели мы завернуть за угол, к вокзалу, как навстречу нам бегом устремился один. Все произошло, как мы рассчитывали. Он забрал у нее сумки, а на меня даже не взглянул.
– Девять сорок пять, на Сан-Франциско. Секция восемь, вагон «С».
– Понял, мэм. Восемь, вагон «С». Жду вас в поезде.
Мы вышли на перрон. Тут я велел ей держаться поближе, чтобы можно было в случае чего шепнуть пару слов на ушко. На мне были очки, шляпа, надвинутая на лоб, впрочем не очень низко. Я шел, опустив глаза, словно выбирая место, куда ставить костыли. Сигару изо рта не выпускал – и лицо немного прикрывала, и скривить его можно было, словно от дыма.
Поезд стоял на боковом пути, довольно далеко от здания вокзала. Я быстро пересчитал вагоны.
– Бог мой, да это третий.
Как раз тот вагон, возле которого стояли два кондуктора. И не только они, но и проводник, и носильщик, ожидающий вознаграждения. Надо срочно что-то придумать, иначе вся четверка прекрасно разглядит меня, прежде чем я успею войти в вагон, и этого будет достаточно, чтобы отправить нас потом на виселицу. Она бросилась вперед. Я видел, как она протянула носильщику деньги и он, почтительно кланяясь, отошел. Мимо меня он не прошел, он зашагал в другой конец перрона, туда, где находилась стоянка. Но тут вдруг меня заметил проводник и стал приближаться. Она придержала его за рукав.
– Он не любит, когда ему помогают.
Проводник не понял. Понял кондуктор:
– Эй!
Проводник остановился. Наконец до него дошло. Все они деликатно повернулись ко мне спиной и продолжали болтать.
Я взобрался по ступенькам в вагон. Остановился на площадке в тамбуре. Для нее это был сигнал. Она стояла внизу, на перроне, рядом с кондуктором.
– Милый!
Я обернулся и посмотрел в сторону хвостового вагона.
– Может, пройдем туда, на открытую платформу? Лучше там попрощаемся. А то я вечно боюсь остаться в поезде, а вдруг тронется. У нас есть еще несколько минут. Поболтаем.
– Ладно.
И я двинулся по вагону в хвост поезда, а она – в том же направлении по перрону.
Все три вагона были битком набиты людьми, уже готовящимися лечь спать, полки застелены, сумки выставлены в проход. Проводников тут видно не было, они сидели в своих купе. Я не отрывал глаз от пола, не выпускал сигары изо рта и не переставал кривить лицо. Но никто меня толком не разглядывал, хотя, с другой стороны, видели все. Заметив костыли, они тут же начинали убирать с моей дороги вещи. Я только кивал, бормоча:
– Спасибо, спасибо, извините.
Стоило взглянуть на ее лицо, я тут же понял – что-то неладно. И только на открытой платформе выяснилось, в чем дело. Там, забившись в темный угол, сидел мужчина и курил. Я сел напротив. Она протянула руку. Я сжал ее пальцами. Она не сводила с меня глаз – ждала подсказки, что делать дальше. Я еле слышно прошептал: «Стоянка-стоянка-стоянка». Через секунду до нее наконец дошло.
– Милый.
– Что?
– Ты на меня больше не сердишься? Ну за то, что я там припарковалась?
– Да ладно, ерунда.
– Нет, честно, я просто уверена была, что там можно выехать на привокзальную стоянку. Но я совершенно не знаю этого района. Я и понятия не имела, что тебе придется идти так далеко.
– Я же сказал, ерунда, забудь.
– Прости меня, ради бога, не сердись.
– Лучше поцелуй меня.
Я взглянул на наручные часы, поднял руку и показал ей. До отправления поезда оставалось еще семь минут. Ей нужно было иметь в запасе хотя бы минут шесть, чтобы успеть сделать то, что она должна была сделать.
– Слушай, Филлис, ну есть ли смысл ждать? Поезжай домой.
– Э-э, а ты не обидишься?
– Ничуть. Какой толк торчать тут, под вагоном?
– Ну хорошо. Тогда до свидания?
– До свидания.
– Смотри, веселись там, развлекайся как следует. И огромный привет Лилэнду Стэнфорду.
– Ладно, передам.
– Ну-ка, поцелуй еще раз!
– До встречи!
Теперь надо было избавиться от этого типа, и чем скорей, тем лучше. Я не ожидал, что здесь будет кто-то торчать. Пассажиры редко выходят на открытую платформу, особенно после того, как поезд тронулся. Я сидел, судорожно пытаясь что-нибудь придумать. Я рассчитывал, он уйдет, докурив сигарету. Но не тут-то было. Он выбросил окурок и завел беседу.
– Смешные создания эти женщины.
– Да уж, что есть, то есть.
– Вы простите, я невольно подслушал ваш разговор с женой. Ну о том, где она припарковалась и так далее. Это напомнило мне один случай, когда моя жена однажды возвращалась из Сан-Диего и…
Он рассказал мне о жене. Я не сводил с него глаз. Лица его в темноте видно не было, и я надеялся, что меня он тоже не может разглядеть. Наконец он заткнулся. Пришлось как-то реагировать.
– Да, чудные они иногда бывают, эти женщины.
– Все они одинаковые.
Поезд тронулся. Он медленно полз по окраинам Лос-Анджелеса, а мой спутник не унимался. И тут в голову пришла спасительная мысль: ведь я – калека, и начал судорожно шарить по карманам.
– Что-нибудь потеряли?
– Билет. Никак не могу найти.
– Кстати, о билетах. А где, интересно, мой? А-а, слава богу, здесь.
– Ее рук дело, точно. Знаете, что она выкинула? Положила мой билет в чемодан, хотя я предупреждал, что туда класть не надо. Надо было сунуть мне в карман пиджака. Теперь…
– Да не волнуйтесь вы так, найдется.
– Нет, это уж слишком! Тащиться теперь через все вагоны только потому…
– Да не дурите! Сидите себе спокойно.
– Мне неловко заставлять вас…
– Что за ерунда! Пустяки. Оставайтесь здесь, а я схожу и принесу. Какое у вас место?
– О, вы так любезны! Секция восемь, вагон «С».
– Я мигом.
Поезд прибавил ход. Знаком мне должна была служить вывеска молокозавода, находившегося примерно в четверти мили от путей. Наконец я увидел ее и поднес спичку к сигаре. Сунул костыли под мышку, перекинул ногу через перильца и повис. Один из костылей задел шпалу, отлетел и так стукнул меня, что я едва не свалился. Ровно напротив знака я разжал пальцы и прыгнул.
Глава 7
Нет на свете места темнее, чем железнодорожное полотно в полночь. Поезд умчался вперед, а я, скрючившись, лежал на земле и ждал, когда прекратится звон в ушах. Я соскочил с левой стороны, на дорожку между путями, так что вряд ли меня заметят с шоссе. Оно находилось в двухстах ярдах. Я встал на четвереньки и принялся озираться, стараясь разглядеть, что там, по другую сторону путей. Там проходила грязная дорога, ведущая к двум небольшим фабричонкам. А вокруг раскинулись пустыри, погруженные во тьму. Пора бы ей уже и приехать. Ведь у нее было в запасе целых семь минут до отхода поезда, а весь путь от вокзала и до этой грязной дороги занимал не более одиннадцати. Я сам проверял и рассчитывал раз сто. Я сидел неподвижно и пялился во тьму, пытаясь разглядеть машину.
Не знаю, сколько я просидел, скорчившись между путями. Я уже начал думать, может, она врезалась в какой-нибудь автомобиль, или ее остановил фараон, или еще что-нибудь в этом роде. Я уже совершенно расклеился.
Но тут вдруг послышался какой-то странный звук. Тяжелое, натруженное дыхание. Затем я услышал шаги. Секунды две-три слышался стук каблуков, и снова все стихло. Похоже было на кошмарный сон, в котором тебя преследует невидимое существо и ты не знаешь, кто это или что это, а ощущаешь только безотчетный, всепоглощающий ужас. И вдруг я увидел. Она!
Ее муж весил, должно быть, никак не меньше двухсот фунтов, но она тащила его, взвалив на спину и пошатываясь, через пути. Голова его свисала ей на плечо, щека к щеке – прямо кадр из фильма ужасов.
Я побежал и подхватил его ноги, чтобы облегчить ношу. Мы протащили тело еще несколько шагов. Она собралась уже сбросить его.
– Не здесь! Другой путь!
Мы перетащили его на рельсы, по которым прошел поезд, и свалили на землю. Я снял с тела сбрую, смотал бечевку и сунул в карман. Бросил невдалеке тлеющую сигару. Один костыль положил на тело, другой бросил рядом.
– Где машина?
– Здесь. Ты что, не видишь?
Я поднял глаза – действительно, она там, где должна быть. На грязной дороге.
– Все! Едем.
Мы перебежали пути, влезли в машину, и она уже завела мотор.
– Господи, а шляпа?
Я взял его шляпу и выкинул из окна на пути.
– Порядок. Ведь она могла откатиться, верно? Все, едем!
Машина тронулась с места. Миновав фабрики, мы выехали на улицу.
На Сансет-бульвар она проскочила на красный свет.
– Ты что, с ума сошла, Филлис! Давай аккуратнее. Надо следить за такими вещами. А если бы нас остановили и увидели в машине меня? Тогда кранты!
– Можно нормально вести машину, когда эта штука гремит над ухом?
Она имела в виду радио. Я специально включил его – это должно составить часть моего алиби на время отсутствия, ну будто бы я дома на какое-то время отложил работу и решил послушать радио. И я должен был знать, что в тот вечер по нему передавали. И знать больше, чем можно почерпнуть из программы в газетах.