Но что там делали эти двое? Я все думал и думал и никак не мог сообразить. Разве только одно – Лола в ту ночь опять следила за Сачетти. Это объясняло ее присутствие в парке. Но его-то как и зачем туда занесло? Полная бессмыслица. И пока я бился над загадкой, сознание неотступно сверлила мысль – я пропал, пропал, и не потому, что совершил преступление и теперь все всплывет, а потому, что Лола узнает. Это самое страшное.
Кейес вернулся только днем. Увидев газету, придвинул стул к моей постели.
– Пришлось заскочить в контору.
– Да?
– Какой-то совершенно безумный день. Безумный день после безумной ночи.
– А что происходит?
– Сейчас расскажу тебе кое-что. Этот Сачетти, ну что подстрелил тебя в парке, и есть тот самый тип, которого мы выслеживали все время. По делу Недлингера.
– Быть не может.
– Очень даже может. Я собирался тебе сказать еще тогда, помнишь, но Нортон считает, что агентов не следует посвящать в такие подробности, ну я и не сказал. Вот. Тот самый человек, Хафф. Что я тебе говорил? Что я говорил Нортону? Разве не говорил, что в этом деле есть нечто странное?
– Что еще?
– Звонили из твоей конторы.
– И?
– И добавили кое-какие факты, о которых нам следовало знать с самого начала. Мне и Нортону, если б мы полностью доверились тебе и посвятили во все. Если б ты знал о Сачетти, давно бы уже рассказал нам о том, что стало известно только сегодня. А это ключ ко всему делу.
– Он брал ссуду.
– Да, правильно! Он взял ссуду. Но дело не в ней. Это неважно. Важно другое – он был в твоей конторе в тот день, когда ты продал полис Недлингеру.
– Не помню, не уверен.
– Точно. Мы все проверили. Допросили Нетти, просмотрели все бумаги, сравнили их с материалами, имеющимися у полиции. Он был там, и девушка тоже. Это все объясняет и придает делу совершенно иной оборот. Ведь раньше мы не догадывались.
Что значит – иной оборот?
– Мы же знали, что Недлингер держал все от семьи в тайне. И у секретарши проверили. Он никому ничего не сказал. А потом вдруг семья откуда-то узнает о полисе, вот в чем фокус.
– Ну не знаю.
– Да, узнает. Ты что думаешь, они укокошили его за просто так? Они знали, а теперь и мы знаем, что они знали. Все сходится.
– Ну и что? Да любой суд примет такое допущение и не найдет здесь криминала.
– Я не суд. Я говорю только ради собственного удовлетворения, чтоб доказать еще раз свою правоту. Видишь ли, Хафф, ведь я мог, мог, черт побери, потребовать расследования на основе своих подозрений! Но я не пошел в суд. Я с ума сходил, потому что не знал этого и подозрения мои ни на что не опирались. Зато теперь знаю. И мало того, получается, что тут замешана еще девчонка.
– Кто?
– Ну эта девушка. Дочь. Она тоже там была. Я имею в виду, в твоей конторе. О да, конечно, подумаешь ты, как это возможно, чтобы дочь осмелилась поднять руку на своего отца! Но такое случается. И довольно часто. И из-за пятидесяти кусков случится еще не раз.
– Я… я не верю.
– Сейчас поверишь. Теперь вот что, Хафф. Мне не хватает только одного. Одного маленького звена. Они решили тебя убрать за что-то, с чем ты мог выступить в суде. Это я понимаю. Но за что?
– Что значит «за что»?
– Ну что-то ты про них знаешь такое, из-за чего они хотели с тобой разделаться? Ну были в твоей конторе, ладно. Но этого мало. Должно быть что-то еще. Что?
– Я не знаю. Не приходит в голову.
– Должно прийти. Может, о чем ты сейчас не помнишь, что показалось тебе неважным, но важно для них. Что?
– Да ничего. И быть не может.
– Должно быть. Должно.
Он встал и начал расхаживать по палате. Кровать содрогалась под тяжестью его шагов.
– Заруби себе на носу, Хафф. У нас осталось еще несколько дней. Постарайся вспомнить. – Он закурил сигарету и продолжал долбить свое: – Да, вся прелесть в том, что у нас еще несколько дней. Ты сможешь появиться в суде только через неделю, самое раннее. Это нам на руку. Немного поможет полиция, постращают их там, поработают резиновым шлангом или чем-нибудь в этом роде, и рано или поздно парочка расколется. И в первую очередь девчонка. Это уж как пить дать. И поверь мне, это все, что нам надо. Тебе, конечно, пришлось худо. Зато теперь, когда они в наших руках, мы их прижмем к стенке. Это выход. А пока уточним кое-какие подробности. С божьей помощью до вечера управимся.
Я закрыл глаза. Передо мной неотступно стояла Лола, вокруг – фараоны, которые, может быть, даже избивают ее, чтобы заставить расколоться, признаться в том, чего она не знает, о чем имеет понятия не больше, чем какой-нибудь лунный житель. Лицо ее прыгало перед моими глазами, и вдруг что-то ударило ее по лицу, и изо рта полилась кровь.
– Кейес.
– Да?
– Действительно было. Ты можешь этим воспользоваться.
– Слушаю, мой мальчик, слушаю тебя внимательно.
– Я убил Недлингера.
Глава 13
Он сидел, тупо уставившись на меня. Я рассказал ему все, абсолютно все, даже про Лолу. Странно, но это заняло лишь минут десять. Потом он поднялся. Я ухватил его за рукав.
– Кейес.
– Мне надо идти, Хафф.
– Ты только проследи, чтобы они ее не били.
– Мне надо идти. Зайду потом, попозже.
– Кейес, если ты позволишь им бить ее, я убью тебя. Теперь ты все знаешь. Я рассказал тебе, рассказал только по одной причине. Только по одной. Чтобы они ее не били. Ты должен мне обещать. Ты мой должник, Кейес.
Он стряхнул мою руку и вышел.
Выкладывая ему все, я надеялся, в душе моей наступит наконец мир и покой. Очень у меня накипело. Я ложился с этим спать, видел это во сне, дышал этим.
Я не находил себе покоя. Единственное, о чем я в состоянии был думать, – это о Лоле, вернее, о том, что она теперь все узнает и поймет, кто я такой.
Около трех пришел санитар и принес дневной выпуск газеты. О моем признании Кейесу не было ни строчки. Однако они успели покопаться в своих досье и писали о смерти первой миссис Недлингер, о смерти самого Недлингера и о том, что меня ранили. Какая-то женщина, не то писательница, не то журналистка, умудрилась проникнуть к Филлис в дом и переговорить с ней. Это она назвала его «Домом смерти» и написала о кроваво-красных шторах. Увидев весь этот бред на газетных страницах, я понял, что птичке петь недолго. Раз уж даже тупая журналистка заметила все эти странности.
Кейес появился только в половине девятого. Войдя в палату, он первым делом спровадил медсестру, затем и сам вышел на минутку. Вернулся он уже с Нортоном, с человеком по фамилии Кесвик, адвокатом корпорации, которого вызывали у нас по самым серьезным делам, и Шапиро, постоянным председателем законодательного департамента. Все они столпились у моей кровати, и Нортон начал:
– Хафф.
– Да, сэр.
– Вы об этом кому-нибудь рассказывали?
– Никому, кроме Кейеса.
– И больше никому?
– Ни единой душе. Господи, нет конечно.
– Из полиции здесь никого не было?
– Были. Я видел их там, в холле. О чем-то перешептывались, думаю, обо мне. Но сестра их не пустила.
Они переглянулись.
– Тогда, думаю, начнем. Кейес, пожалуй, будет лучше, если вы ему объясните.
Кейес уже открыл рот, но тут Кесвик остановил его и отозвал Нортона в сторону. Потом они подозвали Кейеса. Потом – Шапиро. Время от времени до меня долетали отдельные слова. Я понял: они собираются сделать мне какое-то предложение, но проблема состояла в том, могут ли они все выступать свидетелями. Кесвик был за предложение, но не хотел, чтобы потом его имя связывали с этим делом. Наконец они решили, что Кейес возьмет все под свою личную ответственность, а их на суде не будет. Затем все на цыпочках вышли. Даже не попрощавшись. Странно. Они вели себя так, словно не я вовлек их компанию в грязную историю. Они вели себя так, словно я – некое мерзкое животное с ужасающей язвой на морде и на меня неприятно смотреть, вот и все.
Затем Кейес вернулся и сел у постели.
– Хафф, ты совершил ужасную вещь.
– Знаю.
– Думаю, не стоит больше заострять внимание на этом.
– Нет, не стоит.
– Мне очень жаль. Я… ты мне в каком-то смысле даже нравился, Хафф.
– Я знаю. Взаимно.
– Мне вообще редко кто нравится. Не очень-то можешь позволить себе такую роскошь, занимаясь нашими делами. Когда вся людская порода, каждый кажется жуликом.
– Знаю. Ты доверял мне, а я тебя подвел.
– Гм. Ну не будем об этом.
– Да, уж что теперь. Ты ее видел?
– Да. Всех видел. Ее, его и жену.
– Что она сказала?
– Ничего. Видишь ли, я и сам ничего не сказал ей. Она сказала… Она считает, в тебя стрелял Сачетти.
– За что?
– Из ревности.
– О-о.
– Она очень переживала из-за тебя. Но когда узнала, что рана не опасна, она… В общем, она…
– Обрадовалась?
– В общем, да. Хотя и старалась не показывать. Она считает это доказательством, что Сачетти ее любит. Что тут поделаешь.
– Понимаю.
– Но о тебе она тоже очень-очень беспокоилась. Сразу видно, она к тебе неравнодушна.
– Да. Я знаю. Она ко мне неравнодушна.
– Она за тобой следила. Спутала с ним. Вот как оно получилось.
– Я догадывался.
– Я говорил с ним.
– О да, ты мне уже сказал. А он что там делал?
Он снова принялся бродить вокруг постели. Единственным источником света была лампочка в изголовье. И я плохо его видел, только чувствовал, как кровать содрогается от тяжелых шагов.
– Тут целая история, Хафф.
– Вот как? Что за история?
– Ты умудрился связаться с настоящей коброй, вот что. Эта женщина, у меня прямо кровь стынет в жилах, только подумаю о ней. Это патология. Хуже не бывает.
– Не понял?
– Ну, в общем, этому есть специальное название. Какой-то термин. Надо иногда заглядывать в книжки по современной психологии. И я это делаю. Только Нортону не говорю. А то подумает, что я слишком много о себе возомнил или еще что. А в книгах попадаются прелюбопытные вещи. И к нашей работе они имеют сам