– Ты же меня знаешь, Ник. Я чуть поживу на одном месте – и опять бродить.
– Ну ты и нашел время бродить! А чем теперь занят? Ладно, брось, ничем ты не занят, мошенник эдакий, знаю я тебя! Пошли со мной; пока покупаю мясо, все тебе и расскажу.
– Ты один?
– Вот скажешь тоже, а кто же будет управляться в мотеле, если ты удрал? Конечно, я тут один. Мы с Корой только по одному теперь и ездим: один поехал, другому приходится работать.
– Ну что ж, пошли.
Примерно час Ник закупал мясо и непрерывно рассказывал: как у него треснул череп, и врачи сроду не видали такой трещины, и как туго ему пришлось с помощниками, которых после меня было двое, и одного он уволил на следующий же день, а другой сам свалил через три дня, прихватив все денежки из кассы, и он все бы отдал, только бы я вернулся.
– Знаешь, Фрэнк? Мы завтра едем в Санта-Барбару – я и Кора. Черт, нам ведь нужно изредка выбираться, а? Хотим посмотреть там фиесту[3], а ты – поехали с нами! Как тебе? Поедем вместе, потолкуем насчет того, чтобы тебе вернуться ко мне работать. Хочешь на фиесту в Санта-Барбару?
– Я слыхал, там неплохо.
– Девушки, музыка, танцы прямо на улицах – шикарно. Поехали, Фрэнк, а?
– Даже не знаю…
– Кора осерчает, если узнает, что я тебя встретил и не привез. Она хоть перед тобой и задается, но знает, что парень ты хороший. Поехали все втроем. Здорово повеселимся.
– О’кей. Раз уж она не против – договорились.
В закусочной сидело человек десять, а Кора была в кухне, спешно мыла тарелки, чтобы хватило для всех заказов.
– Эй, Кора! Гляди, кого я привел!
– Надо же! И откуда он взялся?
– Увидал его сегодня в Глендейле. Он едет с нами в Санта-Барбару.
– Привет, Кора! Как вы?
– Давненько вас тут не было.
Кора вытерла руку и протянула мне, и я пожал; ладонь у нее все же была скользкая. Она понесла заказы, а мы с Ником сели. Обычно он помогал ей управляться в зале, однако теперь ему не терпелось что-то мне показать.
Это оказался большой альбом, на первую страницу которого Ник поместил свой сертификат гражданства, потом свидетельство о браке, потом лицензию на ведение бизнеса в Лос-Анжелесе. Еще было его фото в греческой военной форме, фотография его и Коры в день свадьбы и целая куча газетных вырезок, посвященных несчастному случаю. Притом писали там не столько про Ника, сколько про кошку; впрочем, говорилось, что его привезли в больницу в Глендейле и что он поправится. Только в местной греческой газете про Ника написали больше, чем про кошку, и поместили его фото – той поры, когда он работал официантом.
Еще в альбоме были рентгеновские снимки. Где-то полдюжины, потому что их делали каждый день – проверяли, как идет выздоровление. Ник вырезал страницы в виде рамок, вложил снимки и заклеил, так что можно было смотреть их на свет. За снимками шли погашенные счета из больницы и аптеки. Этот удар по черепушке – хотите верьте, хотите нет, – обошелся ему ровным счетом в триста двадцать два доллара.
– Здорово, а?
– Шикарно. Все так нарядненько.
– Я, правда, тут еще не доделал. Раскрашу в красный, синий и белый. Гляди.
Ник показал мне разрисованные всякой разноцветной ерундой странички. Там были завитушки, раскрашенные красным, белым и синим. Над сертификатом гражданства он изобразил два американских флага и орла, над своей воинской фотографией – скрещенные греческие флаги и еще одного орла, а над брачным свидетельством – двух голубков на ветке. Что нарисовать на других страницах, он еще не придумал. Я посоветовал изобразить над газетными вырезками кошку, и чтоб от хвоста у ней летели красные, белые и синие искры. Ему это понравилось. Однако мою идею насчет индюка на странице с лицензией, держащего плакатик «Сегодня – распродажа», Ник не оценил, ну а объяснять ему не стоило.
Я наконец-то понял, почему он так разоделся и важничает, не подает сам еду, как раньше. Он получил травму черепа – а такая штука есть далеко не у каждого олуха. Он – как итальянец, когда тот откроет аптеку. Стоит макароннику заиметь бумажку с надписью «фармацевт» и красной печатью, он тут же напяливает серый костюм и жилетку с черным кантом и ходит весь такой важный. Недосуг ему и пилюли-то готовить, не говоря уж о фруктовой воде. Вот и этот грек потому же расфуфырился. В его жизни случилось важное событие!
Только перед ужином я застал Кору одну. Ник пошел умываться, а мы были в кухне.
– Ты обо мне думала, Кора?
– Конечно. Не могла же я сразу тебя забыть.
– Я много о тебе думал. Как ты тут?
– Я? Отлично.
– Я несколько раз звонил, но трубку брал он, и я побоялся с ним говорить. Я тут немного подзаработал.
– Надо же! Я рада, что у тебя налаживается.
– Заработал, а потом потерял. Думал, мы сможем начать бизнес…
– Кто бы знал, куда деваются деньги.
– Кора, ты правда обо мне вспоминала?
– Конечно.
– А по тебе не скажешь – так себя ведешь.
– По-моему, я себя веду как надо.
– А поцелуя для меня не найдется?
– Скоро садимся ужинать. Если собираешься умыться – не теряй времени.
И так постоянно. Целый вечер она меня не замечала. Ник притащил свое сладкое вино и спел уйму песен, и мы сидели втроем, а Кора держалась так, будто я просто бывший работник, которого она толком не помнит. Такого возвращения домой врагу не пожелаешь.
Настало время идти спать. Они поднялись к себе, а я вышел во двор – подумать: остаться здесь и попробовать начать с ней снова или свалить и постараться ее позабыть.
Я немного прогулялся – не знаю, долго ли ходил и далеко ли ушел, однако чуть погодя услыхал, как они ругаются. Я быстро пошел обратно. Кора вопила как бешеная, что я должен уйти. Ник мямлил, что лучше мне остаться и работать, пытался ее утихомирить, а она все кричала. В моей комнате, где, как она думала, я был, я бы все отлично слышал, но и на улицу доносилось немало.
Вдруг все прекратилось. Я тихонько прошел в кухню, стоял там и слушал. Но так как был весь на взводе, то слышал только, как стучит мое собственное сердце: бум-бум, бум-бум. Странный звук, подумал я и тут же понял, что рядом бьется еще одно сердце.
Я включил свет.
Кора стояла в кухне одетая в красный шелковый халатик, бледная, как мел, с длинным тонким ножом в руке, и смотрела на меня. Я протянул руку и забрал нож. Она заговорила шепотом, похожим больше на змеиное шипенье.
– Зачем тебе понадобилось возвращаться?
– Я не мог иначе.
– Ничего подобного. Я бы перетерпела. Забыла бы тебя. А тебе приспичило вернуться. Тебе – будь ты проклят! – приспичило вернуться!
– Что ты собиралась перетерпеть?
– То, для чего он сделал альбом. Он хочет показывать его своим детям! И теперь ему их подавай. Хочет ребенка прямо сейчас!
– Почему же ты не ушла со мной?
– Зачем мне идти с тобой? Чтобы ночевать в товарных вагонах? Чего ради идти? Скажи!
Я не мог ответить. Я думал про свои двести пятьдесят монет, но какой смысл хвастаться, что вчера у меня были деньги, а сегодня их нет, потому что мне захотелось выиграть еще.
– Ты беспутный! Совершенно беспутный. Ну почему ты не убрался и не оставил меня в покое, а опять сюда явился? Почему ты от меня не отвяжешься?
– Послушай. Насчет детей – запудри ему мозги, а тем временем попробуем что-нибудь придумать. Да, я беспутный, но я люблю тебя, Кора. Клянусь.
– Клянешься – а что делаешь? Он везет меня в Санта-Барбару, я должна согласиться на ребенка, а ты… ты едешь с нами! Будешь ночевать в том же отеле, где и мы. Ехать с нами в одной машине. Ты просто…
Она замолчала, и мы уставились друг на друга. Втроем в одной машине – мы оба сообразили, к чему это может привести. Потихоньку мы придвигались все ближе, пока не соприкоснулись.
– Господи, Фрэнк, неужели нет другого пути?
– Есть, а как же. Ты только что собиралась воткнуть в него нож.
– Нет, Фрэнк, не в него. В себя.
– Кора, так уж суждено. Мы пробовали по-другому.
– Не могу, чтобы дети у меня были сальными греками. Просто не могу. Я готова родить только от тебя. Жаль, что ты такой никчемный. Ты славный – но никчемный.
– Никчемный, зато люблю тебя.
– И я тебя люблю.
– Запудри ему мозги. Хотя бы на одну эту ночь.
– Ладно, Фрэнк. На одну ночь.
Глава 7
Путь извилист и неведом
В те желанные края,
Где под белым лунным светом
Льется песня соловья.
Долго ждать бессонной ночью
Исполнения мечты, –
Чтобы вместе на рассвете
В путь пустились я и ты[4].
– А они здорово веселятся, да?
– На мой взгляд, даже слишком.
– Не позволяйте им садиться за руль, мисс. И все обойдется.
– Надеюсь. Никакой радости ехать с этими двумя пьяницами, но куда деваться? Я сказала, что не поеду, так они собрались и без меня.
– Они себе шеи сломают.
– Именно. Пришлось мне сесть за руль. Ничего другого я не придумала.
– Да, иногда приходится крепко подумать, прежде чем делать. Доллар шестьдесят за бензин. Масла не нужно?
– Думаю, нет.
– Спасибо, мисс. Хорошего вечера.
Кора опять уселась за руль, а мы с Ником продолжали распевать. Это входило в план. Я должен быть пьяным, поскольку прошлая попытка меня научила: идеальное убийство мы не потянем. А дело предстояло такое простенькое, что и убийством-то не назовешь. Это будет обычная авария: два пьяных парня продолжают накачиваться в машине – ну и все такое прочее.
Когда я начал пить, грек, конечно, присоединился, поэтому теперь уже дошел до нужной кондиции. Мы нарочно остановились заправиться, чтобы у нас был свидетель, который подтвердит: Кора была трезвая и не хотела с нами ехать. Потому-то ей пить и не пришлось.
А еще до того нам обломилось немного удачи. Как раз перед самым закрытием, около девяти, у нас перекусывал один тип, и он потом стоял на дороге и видел весь спектакль. Как я пытался завестись. Как мы спорили с Корой насчет того, что мне, такому пьяному, нельзя садиться за руль. Как она вышла и сказала, что не поедет. Как я пытался уехать с Ником – и не смог. Еще он видел, как Кора заставила нас вылезти и снова сесть в машину, только Ник теперь оказался на переднем сиденье, а я на заднем. Потом она села за руль и сама повела. Этого свидетеля звали Джефф Паркер, у него кроличья ферма в Энчино. Когда он был в закусочной, предложил нам попробовать подавать крольчатину и дал свою визитную карточку, так что мы знали, где его найти, когда понадобится.