Я поднимаю руку. Я с удовольствием потянулась бы через стол и вцепилась ногтями в ее ботоксное лицо.
– Я собираюсь уйти прямо сейчас.
– Теперь я знаю, что у тебя было тяжелое детство из-за смерти твоего отца и наркомании твоей мамы, но ты не можешь держаться за это вечно… – Элеонора замолкает, когда подходит официантка. – Нам два коктейля «Манхэттен».
Я не боюсь уйти отсюда, но это не принесет Адаму никакой пользы.
– Вообще-то я буду двойную водку «Тито» с содовой и лаймом. – Официантка кивает. Я слегка улыбаюсь.
– Всё равно принесите два. Мне понадобятся два, – говорит Элеонора. – Итак, о чем я говорила?
Мои руки под столом сжаты так крепко, что ногти впиваются в ладони. Влага и тепло говорят, что я проколола кожу.
– Ах да… Я тоже теряла людей. Мой муж умер, но это не мешает мне жить своей жизнью. – Элеонора кивает, как будто произносит мотивационную речь, но единственное, на что она мотивирует меня, – швырнуть в нее стол и выйти за дверь.
Я расслабляю руки и на мгновение опускаю на них взгляд. На обеих ладонях видны маленькие кровавые раны. Я сжимаю салфетку и делаю глубокий вдох. Я смогу пройти через это. Я пережила вещи и похуже.
Официантка ставит перед нами водку с содовой и два «Манхэттена». Я беру свой коктейль и выпиваю почти весь. Элеонора всё еще говорит о том, как я должна жить и что Адам ни в чем не виноват.
– …и зависимость явно присуща твоей семье, Сара. Возможно, ты просто пристрастилась к своей работе. Я пытаюсь помочь и хочу убедиться, что Адам получает наилучшую возможную защиту.
Она делает медленный глоток своего «Манхэттена», сохраняя зрительный контакт со мной.
– Сейчас у него лучшая возможная защита. И для Адама хорошее предзнаменование, что его жена, с которой он прожил десять лет, не только поддерживает его, но и защищает его в этом деле.
– Это меньшее, что ты можешь сделать, Сара. Итак, ты уверена, что готова справиться с этим? – Она пытается приподнять брови, но залитое ботоксом лицо не в состоянии подчиниться.
– Я уверена.
– Полагаю, что твоя зависимость от работы хоть раз принесет пользу, – Элеонора ухмыляется.
Мои глаза чуть не выкатываются из орбит.
– Я полагаю, так и будет.
– Мне бы очень хотелось, чтобы ты уделяла больше внимания моему сыну и выполняла свои супружеские обязанности. Адам не оказался бы в таком затруднительном положении, если б не ты. Такой позор… – говоря это, Элеонора качает головой.
Она будет продолжать весь вечер, если я не скажу ей то, что она хочет услышать. Делаю глубокий вдох.
– Ты права, Эленора. Я должна была быть лучшей женой Адаму. Но я обещаю вот что: я позабочусь о том, чтобы Адам получил должное, – говорю я, сурово кивнув.
Официантка ставит на стол первое блюдо. Элеонора улыбается мне в ответ.
– Я знала, что ты поймешь это. А теперь давай наслаждаться едой.
24Адам Морган
Я снова лежу на металлической койке с матрасом, тонким, как кусок картона. Я провел шестьдесят последних часов из семидесяти двух, лежа здесь и размышляя. Как я здесь оказался? Я до сих пор не понимаю, как превратился из любовника в главного подозреваемого в убийстве своей любовницы.
У Сары больше нет ко мне чувств, я знаю это и не могу сказать, что виню ее. Даже если каким-то чудом ей удастся вытащить меня, у нас никогда не будет того, что было раньше – если у нас вообще что-то было, я уже не так уверен в этом. Был ли я просто удобным, теплым телом, к которому можно вернуться домой? Нет, я уверен, что раньше у нас была любовь, но я смотрю на нее сейчас… и думаю, что причинил ей такую боль, что пути назад уже нет. У нее всё еще есть чувства ко мне, но эти чувства подавлены ненавистью, гневом, печалью, сожалениями. Переживу ли я это? Не знаю. Переживем ли это мы? Вероятно, нет.
Наша вчерашняя встреча закончилась не очень хорошо, отчасти благодаря комментариям моей матери. После того как Сара сказала, что мне официально предъявили обвинение, они вместе ушли на ужин. Я не думаю, что ужин прошел хорошо.
Охранник стучит дубинкой по прутьям моей камеры:
– У вас посетитель.
Я встаю и иду, волоча ноги по полу. Мне действительно не хочется ни с кем разговаривать, но посетители и время в комнате отдыха – единственное, что скрашивает мое пребывание здесь. Я следую за офицером, пока мы не оказываемся перед допросной. В ней спиной ко мне сидит мужчина со светлой короткой стрижкой. Возможно, Сара наконец решила, что с нее хватит, и мама наняла нового адвоката… Я прохожу мимо него, и когда сажусь напротив, понимаю, кто это. Скотт Саммерс. Я начинаю вставать, чтобы уйти.
– Расслабься, я здесь просто чтобы поговорить, – он поднимает руки вверх, пытаясь показать, что не представляет угрозы. Его голос глубокий и хриплый. В первый раз я слышу, как он говорит. В прошлый раз, когда мы встречались, говорили его кулаки. Я оглядываюсь на охранника, а затем в нерешительности снова смотрю на стул.
– Это зависит от тебя, Адам. Я не собираюсь заставлять тебя сидеть здесь, – говорит охранник. Мы все переглядываемся, а затем я решаю присесть. Может быть, Скотт оступится, и я раскрою что-то, что поможет моему делу… Что мне терять? Жизнь? В любом случае на данный момент я не стал бы считать это большой потерей.
– Спасибо, – говорит Скотт.
– Без шуток, Скотт. Я нарушаю несколько правил, впуская тебя сюда. Не обманывай меня. Я буду по другую сторону этой двери. У тебя двадцать минут. – Охранник выходит и закрывает за собой дверь.
Я откидываюсь на спинку стула и жду, когда Скотт заговорит. Не знаю, почему он здесь, и не знаю, почему он хочет поговорить со мной. Но он здесь, и он может начать первым.
– Как уже сказал, я здесь только для того, чтобы поговорить. Я просто хочу знать, что произошло. Я хочу знать то, что знаешь ты.
У него темные круги под глазами и неопрятная борода. Клетчатая рубашка на пуговицах помята, а волосы растрепаны. Он явно не следит за собой.
– Я всё рассказал полиции. Это есть в моих показаниях, и я знаю, что у тебя есть к ним доступ. Так почему ты здесь?
– Да. Я их читал, но хочу услышать это от тебя.
– Что именно ты хочешь знать?
– Келли когда-нибудь говорила обо мне? Ты знал, что она была замужем?
– Да, я знал, что она была замужем, и знаю, что ты с ней сделал. – Мои глаза сужаются. Я готов ударить его за все те разы, когда он причинял ей боль.
– Как ты думаешь, что я с ней сделал? – Он морщит лицо и откидывается назад.
– Ты был груб с ней. Ты причинял ей боль. Ты избивал ее до крови. Думаешь, что ты какой-то большой и могущественный человек? Думаешь, что избиение своей жены делает тебя крутым парнем?
– О чем ты говоришь? Я никогда не поднимал на нее руку. Как она могла такое сказать? – Скотт стучит кулаком по столу, что мало помогает ему быть убедительным.
– Я видел ее синяки. Я видел ее с подбитым глазом, разбитым носом и раздувшейся губой. Не сиди здесь и не отрицай того, что ты делал. Боишься, что полиция узнает это и начнет рассматривать тебя как главного подозреваемого? Потому что я знаю: это ты убил ее. Я знаю это. – Сжимаю челюсти так сильно, что у меня болят зубы.
– Ты, сволочь, издеваешься надо мной? Я любил Келли! Однажды, примерно за две недели до ее смерти, я случайно заехал локтем ей в лицо, когда монтировал гипсокартон в нашем доме, но это всё. Келли пошла к соседям, чтобы воспользоваться их аптечкой, потому что наша куда-то делась. Ты хочешь сказать, что вместо этого она заявилась к тебе домой и рассказала, что я ударил ее нарочно? – Он злится, но его глаза печальны. Либо он хороший актер, либо говорит правду.
– Она действительно пришла в слезах и рассказала мне всё о том, что ты сделал и что ты делал с ней на протяжении многих лет. Я не раз видел ее синяки. Зачем ей лгать?
– Не знаю я, сука! Может быть, для привлечения внимания. Может быть, в поисках сочувствия. Я не знаю, зачем она это сделала. Но могу сказать одно: она часто приходила ко мне, когда я был офицером в Эпплтоне, штат Висконсин, и рассказывала всё то же самое о своем первом муже. Что он издевался над ней. Я никогда не причинил бы ей вреда намеренно и теперь начинаю думать, что, возможно, он тоже этого не делал. – Скотт оглядывается вокруг, как будто складывает кусочки пазла воедино. Но его сдвинутые брови и широко раскрытые глаза показывают, что это не имеет смысла. Зачем ей это делать?
– Она рассказала мне о своем первом муже. Она сказала, что ты удерживаешь ее, что ты сказал, что можешь вернуться и добиться, чтобы ее осудили за убийство, если захочешь. Вот почему она не могла оставить тебя.
– Это неправда. Я никогда трогал эту часть ее жизни. Уехав из Висконсина, мы оставили эту часть наших жизней позади.
Скотт смотрит мне прямо в глаза. Он хочет, чтобы я ему поверил, но я не знаю, говорит он правду или нет. Как я могу ему поверить? Я его не знаю. Всё, что я знаю, – это то, что Келли рассказала мне.
– Зачем ей лгать?
– Я действительно не знаю. Но клянусь, я никогда не причинял ей вреда.
– А как насчет сообщений, которые ты отправил в ночь убийства? Ты угрожал ей!
– Да, это было… Сожалею, что отправил их, – говорит он с тихим всхлипом. – Но я не убивал ее. Я был с Маркусом, своим коллегой. Всю ночь.
– Удобно… Так вот почему ты здесь? Убедить меня, что ты невиновен?
Скотт трет лицо руками, словно пытается очнуться от дурного сна.
– Нет. Я пришел сюда, чтобы посмотреть тебе в глаза и пожелать, чтобы ты набрался мужества признать, что это сделал ты.
– Я не убивал Келли. Я бы не стал. Я любил ее. Знаю, тебе неприятно слышать это, как ее мужу, но я ее любил.
Скотт качает головой. Дверь распахивается, и на пороге появляются Сара, ее помощница Энн и мужчина в костюме в тонкую полоску. Я сразу узнаю его. Это Мэтью, лучший друг Сары по юридической школе. С ним мы не виделись много лет, но они остаются на связи через сообщения, звонки и электронные письма. Сара даже несколько раз навещала его в Нью-Йорке. Моя жена смотрит на Скотта, потом на меня, и по выражению ее лица я понимаю, что она злится.