близорукость, но очками атаман не пользовался.
— А, студент, садись. Сейчас...
По обращению Ермак Дионисович догадался: предстоит важный разговор. Странно, но в таких случаях Семенов почему-то называл его не по фамилии, не по званию, а этим шутливым прозвищем, оставшимся от их петроградской встречи. Семенов сосредоточенно думал, его густые подвижные брови то взлетали, то сдвигались, и тогда на переносице обозначалась глубокая складка.
— Как поживаешь, студент? — спросил Семенов, отрываясь от бумаг.
— Терпимо, ваше превосходительство!
— Сиди, сиди... Есть разговор. — Он откинулся к спинке стула. — Я, однако, повторю слова, сказанные когда-то в «Метрополе». Мне опять понадобился умный бурят...
Семенов задумался на секунду и, задержав взгляд на лице Тарова, добавил:
— На очень ответственное дело... Только ты можешь, другого человека у меня нет... Хочешь побывать в родных местах?
— Я считал себя полезным здесь, ваше превосходительство, при вас... — Такое предложение со стороны атамана Таров ждал, обсуждал различные варианты с Казариновым. Но Центр считал пока нежелательным возвращение Тарова на родину. Там рассчитывали переключить возможности Тарова на выяснение японских планов: давно уже знали, что Япония рассматривает Маньчжурию, как плацдарм для нападения на Советский Союз.
— Не скрою, капитан, я доволен тобою, и мне жалко расставаться. Но интересы дела превыше всего. Сейчас там ты нужнее. Другого человека у меня нет, — повторил Семенов. — Надо помочь нашим людям на родине, напомнить о нас, подтолкнуть... Потом поговорим подробно...
— Позвольте, ваше превосходительство, подумать день-два. — Таров понял, что отказаться он не сможет. Надо прямо доложить об этом Центру. Ермак Дионисович, наверное, и себе не признался бы в том, что в эти минуты на донышке сердца теплилось радостное чувство. Очень хотелось побывать на родной земле.
— Думать не запрещаю, а отказываться не советую. — Семенов встал, всем видом своим показывая, что считает дело решенным. Таров тоже поднялся.
— Сегодня у нас вторник? — спросил атаман. — Так вот, о своем согласии доложишь в четверг. Тогда поговорим и о цели твоей миссии...
Когда Таров вышел из кабинета, Семенов попытался вернуться к незаконченному документу, но не мог. Шпионская миссия Тарова, должно быть, напомнила атаману о том, как унизительна связь его самого с начальником Дайренской ЯВМ[4] капитаном Такэокой. Генерал-лейтенант русской армии, атаман казачьего забайкальского войска и вдруг... Каждый месяц Такэока вручает ему тысячу иен и всякий раз требует расписку в получении этой ничтожной суммы...
И Семенов с горечью вспомнил выступление перед американским судом генерала Грэвса в апреле двадцать второго года. Грэвс говорил, что по его предположению, Семенов, задерживая поезда на станции Маньчжурия, отобрал у пассажиров ценностей не меньше, чем на четырнадцать миллионов рублей. «Если бы сохранились эти миллионы, — думал атаман, — я не позволил бы Такэоке унижать меня грошовыми подачками. Все ушло на содержание войска».
Эти воспоминания покоробили атамана, он чертыхнулся.
Таров попросил доктора срочно информировать Центр о сложившемся положении. В воскресенье Михаил Иванович сообщил: выезд разрешен.
В назначенный день и час Семенов и Таров пришли в японскую военную миссию. Их принял начальник отдела подполковник Тосихидэ. Прижав ладони к коленям, он отвешивал поклоны гостям и преданно улыбался. Когда были закончены взаимные приветствия, расспросы о жизни и самочувствии, уселись на коврики возле низкого столика. Тосихидэ поблагодарил Семенова за помощь и содействие, которое он оказывает японской военной администрации.
— Наша страна приняла на себя почетную и трудную задачу — искоренение коммунизма на азиатском континенте, — говорил подполковник, — все русские патриоты стремятся помогать великой Японии...
Затем Тосихидэ сообщил, что японская военная миссия имеет сведения: в Сибири, Забайкалье и на Дальнем Востоке назревает взрыв против Советской власти. Крестьяне составляют там не меньше восьмидесяти процентов населения. Они не принимают коллективизацию, не хотят расставаться со своим хозяйством... Очень недовольно советами буддийское духовенство. Главная задача в этих условиях — возглавить стихийные выступления, ввести их в нужное русло, оказать помощь в людях, оружии и боеприпасах.
— По вашему сигналу, капитан, — японец повернулся к Тарову, — все это вы получите. Я правильно сказал, генерал? — Тосихидэ довольно прилично владел русским языком.
— Точно так. Наши подразделения будут наготове, — торопливо закивал Семенов.
— Хорошо. Очень хорошо. Мы будем немножко инструктировать вас, капитан. Можно приступать завтра.
Все поднялись, началось прощание, не менее церемонное, чем приветствие.
VI
Тайный переход государственной границы всегда связан с риском, особенно в ночное время: в темноте могут подстрелить и чужие, и свои. Но когда на вражеской стороне тебе помогает кадровый разведчик, а на своей ждут с нетерпением, тогда, конечно, совсем другое дело...
Ночью в сопровождении офицера японской военной миссии поручика Касуги Тарова доставили в пограничный пункт Хэшаньту. Там они переночевали. Утром Касуга показал Тарову маршрут перехода, а вечером свел с переправщиком. Поручик свободно ориентировался на местности. «Видно, не первый раз тут», — подумал Ермак Дионисович.
В Хэшаньту произошла непредвиденная задержка. По прогнозу ожидалась гроза, но предсказание синоптиков, как нередко бывает, не сбылось. Поручик по опыту знал: пересекать границу в ясную июньскую ночь — значит сознательно идти на провал. По зеркальной глади Аргуни не то что лодка с людьми, чирок-клоктун не сможет переплыть незамеченным.
Но бог все-таки смилостивился, не посрамил синоптиков. На третьи сутки разразилась гроза. Тайга, река, сопки — все закипело, забурлило, загрохотало, задрожало. Поручик Касуга потирал от удовольствия руки и без конца повторял: «Холосо! Эта осень холосо!»
Переправщик, хмурый сухощавый китаец, под проливным дождем встал на колени лицом к востоку, сложил ладони у лба и отвесил три поклона. Поручик Касуга иронически улыбнулся, но тоже помолился. Он сильно пожал руку Тарову и на прощание опять сказал по-русски: «Но, давай! Все холосо».
Ермак Дионисович сидел на корме и любовался тем, как легко и красиво орудовал веслами переправщик. Они бесшумно рассекали густую, похожую на деготь воду, и лодчонка, преодолевая сильное течение, стремительно летела к противоположному берегу.
Причалив к каменным глыбам, переправщик кивком дал команду высаживаться. Едва Таров выпрыгнул из лодки, китаец согнулся крючком, и весла опять замелькали...
Советские пограничники, задержавшие Тарова как нарушителя границы, доставили его на заставу. На другой день с ним встретился представитель Центра — Павел Иванович Асоян.
— Вон ты какой, Ермак Таров! — приговаривал Асоян с еле уловимым акцентом. Он был невысок ростом, заглядывал на Тарова снизу вверх, сутулился, и казался от этого еще меньше.
От его товарищеского обращения на «ты», такого естественного, Ермак Дионисович сразу почувствовал себя с Асояном легко и просто.
Они сели на потертый клеенчатый диван со смятыми пружинами. Тарову хотелось немедленно расспросить Павла Ивановича об Ангелине, о Ксенофонтове, узнать правду о жизни на родине: Асояну не терпелось услышать, какое задание получил Таров, какие акции готовит японская разведка. Но они молча рассматривали друг друга или обменивались малозначащими замечаниями и вопросами.
— Значит, благополучно?
— Как же иначе: оттуда проводили, тут встретили.
— Не голоден?
— Нет. Покормили на дорогу, даже стаканчик сакэ налили... Павел Иванович, извини, пожалуйста, хочу спросить, как там моя жена? Не наводили справку? — не удержался Таров.
— Наводил. Живет на старом месте, сейчас вдвоем с матерью. Вроде бы все нормально.
— Спасибо. А как поживает товарищ Ксенофонтов?
— Ксенофонтов? — переспросил Асоян, и на мускулистое лицо его легла тень. — Ивана Ксенофонтовича нет, скончался...
— Давно?
— Лет уже пять, а то и шесть... Разве доктор Казаринов не говорил тебе об этом?
— Я не считал удобным спрашивать...
— Скончался, — повторил Асоян. — Феликс Эдмундович тоже умер. В один год. Месяца на четыре позже...
— О Дзержинском я слышал, белогвардейские газеты здорово орали.
Тарову отвели койку в небольшой, чистой, должно быть, для приезжего начальства приспособленной комнате. Но он долго не мог уснуть. «Почему Асоян сказал, что сейчас Ангелина живет вдвоем с матерью? Выходит, раньше еще кто-то был с ними. И в голосе Павла Ивановича прозвучала недоброжелательность к ней», — размышлял Ермак Дионисович. Но пережитые волнения и бессонные ночи сделали свое дело: Таров заснул.
Назавтра в половине двенадцатого скрипнула дверь — вошел Асоян. Ермак Дионисович открыл глаза и, увидев веселое лицо Павла Ивановича, улыбнулся.
— Ого! — воскликнул Таров, достав из-под подушки часы.
— Как спалось?
— Как дома.
— Это большое дело — сознание, что ты дома, в безопасности, — понимающе заметил Асоян, — сбрасываешь напряжение, расслабляешься...
После обеда Таров и Асоян уединились в кабинете начальника заставы. Ермак Дионисович доложил о том, что японская разведка поручила ему встретиться с агентами Цэвэном, Размахниным и Мыльниковым, рассказал о ее подрывных планах.
— И Семенов, и подполковник Тосихидэ главную ставку делают на ширетуя дацана Цэвэна... — сказал он и, сообразив, что Павел Иванович может не понять этих нерусских слов, пояснил: — Цэвэн — настоятель известного в этих местах буддийского храма. Я полагаю, из-за него на мне выбор остановился. Нужен был человек, знающий бурятский язык, обычаи и нравы буддийского духовенства...
— Что ж, Ермак Дионисович, встречайся с Мыльниковым, Размахниным, Цэвэном, словом, выполняй поручение. Задача такая — выяснить, что они успели натворить и что намечают делать, вызнать сообщников. Но самое важное — удержать их от активных действий и выступлений. Ссылайся на неподготовленность, несоответствие момента, страшную ответственность — и вообще, на что угодно... Задача ясна?