— А мне сдается, он тут ни при чем, это все она — ее штучки.
— Да нет, вряд ли. Просто это он такой несуразный. Взять хоть его вчерашнюю проповедь.
— Да что ж проповедь — задумал он ее очень даже неплохо, только не сумел написать и прочитать как следует. Вся беда в том, что она так и осталась у него в голове.
— Что ж, задумана она, может быть, и неплохо, если на то пошло, может, не хуже, чем у самого старика Екклезиаста, да только не сумел он достать ее из чернильницы.
Мистер Пенни, который в это время затягивал стежок, позволил себе на секунду поднять голову и вставить слово:
— Да, златоустом его не назовешь, надо прямо сказать.
— На златоуста он никак не похож, — сказал Спинкс.
— Ну да ладно, что об этом толковать, — вмешался возчик. — Скажите на милость, какая нам разница, хорошие у него проповеди или плохие, а, ребятки?
Мистер Пенни проткнул шилом еще одну дырку, пропустил в нее конец дратвы, затем поднял голову и, затягивая дратву, произнес:
— Главное, как он себя повел.
Сморщив лицо от напряжения, он натянул дратву истинно геркулесовым усилием и продолжал:
— Первым делом, он начал на всех наседать, чтобы ходили в церковь.
— Верно, — отозвался Спинкс, — с этого он начал.
Увидев, что все приготовились его спутать, мистер Пенни перестал работать, сглотнул, словно принимая пилюлю, и заговорил:
— Потом он вздумал заново отделывать церковь, да узнал, что это дорого обойдется и хлопот не оберешься, и махнул на эту затею рукой.
— Верно, так оно и было.
— Потом он запретил парням во время службы складывать шапки в купель.
— Верно.
— И так все время, то одно, то другое, и вот теперь… Не найдя достаточно выразительных слов, мистер Пенни в заключение изо всех сил дернул дратву.
— И вот теперь он решил выгнать нас взашей из хора, — выждав полминуты, закончил возчик — не для того, чтобы объяснить паузу и рывок, которые и без того были всем понятны, а просто чтобы лишний раз напомнить собранию о вопросе, поставленном на обсуждение.
Тут в дверях показалась миссис Пенни. Как все хорошие жены, она в трудную минуту полностью поддерживала мужа, хотя обычно перечила ему на каждом шагу.
— По-моему, у него не все дома, — начала она, как бы подытоживая долетевшие до нее обрывки разговора. — Куда ему до бедного мистера Гринэма. (Так звали прежнего священника.)
— Тот, по крайней мере, не заявлялся к тебе в дом в самый разгар работы и тебе не становилось неловко, что он так себя утруждает.
— Такого за ним не водилось. А этот мистер Мейболд, может, и хочет сделать как лучше, только от него одно беспокойство: просто нет никакой возможности ни золу из камина выгрести, ни полы вымыть, ни помои вынести. Видит бог, я как-то несколько дней не могла вынести помои, прямо хоть в трубу выливай или в окошко. Только я к двери с ведром, а он тут как тут: «Доброе утро, как поживаете?» А уж как неловко-то, когда джентльмен приходит в дом, а у тебя стирка и бог знает какой беспорядок.
— Ну это ему, бедняжке, просто невдомек, — вступился возчик. — Он ведь не со зла. Да уж, со священником как повезет, — все равно что угадать, орел или решка. Тут уж выбирать не приходится. Какой есть, такой и есть, ребятки, спасибо, что не хуже.
— Что-то, мне кажется, он неспроста на мисс Дэй поглядывает, задумчиво проговорила миссис Пенни, — хотя, может, я на него и наговариваю.
— Да нет, ничего такого тут нет, — сказал дед Уильям.
— Если ничего нет, так ничего и не будет, — отрезала миссис Пенни. По ее тону было видно, что она остается при своем мнении.
— Поневоле вспомнишь мистера Гринэма, — сказал Боумен. — Чтоб по домам ходить, попусту людей беспокоить — этого у него в заводе не было, годами не заглядывал. Иди, куда хочешь, делай, что хочешь, — нигде он тебе не попадется.
— Да, дельный был священник, — отозвался Майкл. — За всю жизнь один-единственный раз зашел к нам в дом — сказать покойнице жене (упокой, господи, ее душу), чтоб больше не посещала службу, потому что годы ее немалые и живет она от церкви далеко.
— И никогда он не указывал нам, какие гимны и псалмы играть по воскресеньям. «А ну вас, говорит, к бесу, пиликайте себе, что хотите, только ко мне не приставайте!»
— Да, добрейший, был человек; слова, бывало, не скажет, если мы соберемся погулять и повеселиться, да и пропустим его проповедь или, положим, если младенца не торопятся крестить, который очень уж кричать здоров. Золото был, а не священник. Вот уж за кем привольно жилось!
— А от этого ни минуты покоя; вечно допекает, чтоб мы больше думали о своей душе да о благе ближнего, — просто сил никаких нет.
— Узнал он, что купель протекает, — так она уж сколько лет протекает! А я ему говорю, что мистер Гринэм на это внимания не обращал, поплюет, бывало, на палец, да так и окрестит. Как он раскричится: «Милосердный боже! Немедленно пошлите за мастером. Куда я попал!» Не очень-то мне это было приятно слышать, если на то пошло.
— И все-таки, хоть он и против нас, а мне нравится, как новый священник взялся за дело, — заявил старый Уильям.
— Как же так, Уильям, — укоризненно сказал Боумен, — сам за оркестр голову готов сложить, а вступаешься за того, кто его разогнать хочет?
— Как мне жалко оркестр — никому так не жалко, — убежденно сказал старик, — и вы все это знаете. Я в этом оркестре с одиннадцати лет — всю жизнь, почитай. Но все ж таки я не скажу, что священник плохой человек. Мое такое твердое мнение, что он хороший молодой человек.
При этих словах в глазах старого Уильяма сверкнул былой огонек, и что-то величественное появилось в его фигуре, освещенной заходящим солнцем и отбрасывающей гигантскую тень, которая распростерлась на добрых тридцать футов и голова которой падала на ствол могучего старого дуба.
— Да, парень он простой, ничего не скажешь, — отозвался возчик, — не погнушается с тобой заговорить, грязный ты или чистый. Помню, как мы с ним в первый раз встретились: иду я по тропинке, а он мне навстречу, и хоть он меня сроду в глаза не видал, а все-таки поздоровался. «Добрый день, говорит, хорошая сегодня погода». А в другой раз я его встретил в городе. Штанина у меня была вся располосована, — это я думал срезать путь и пошел прямиком через колючки, — и чтоб его не срамить, я поднял глаза на крышу, пусть, дескать, пройдет мимо, будто знать меня не знает. Да не тут-то было. «Добрый день, говорит, Рейбин», — и как ни в чем не бывало руку мне жмет. Будь я весь в шелку и бархате, и то нельзя было бы со мной лучше обойтись.
Тут на другом конце улицы показался направлявшийся к ним Дик, и все повернулись в его сторону.
III
— Пропал наш Дик, — сказал возчик, — увяз по самую маковку.
— Что? Да не может быть! — воскликнул Мейл с видом человека, который настолько огорошен услышанным, что готов усомниться в собственных ушах.
— Ей-богу, — продолжал возчик, устремив взгляд на Дика, который шел по улице, не подозревая, что является предметом обсуждения. — Смотрю я на него и вижу, что дело его дрянь. Все-то он поглядывает в окошко; все начищает башмаки; все ему куда-то нужно идти; все смотрит на часы; только и слышим, какая она замечательная, до того, что невтерпеж прямо, а чуть намекни замолчит как могила и больше о ней ни словечка. Я сам по этой дорожке один раз прошелся, соседи, и местность мне знакомая. Говорю вам, пропал человек.
Возчик отвернулся и с горькой усмешкой поглядел на молодой месяц, который имел несчастье попасться ему на глаза.
Проникшись серьезностью положения, все молча смотрели на приближавшегося Дика.
— А все мать виновата, — говорил возчик: — И надо же ей было позвать учительшу на рождество. Я как увидел ее голубое платье да резвые ножки, так сразу почувствовал, что это не к добру. Берегись, думаю, сынок, как бы тебе голову не вскружили.
— А в прошлое воскресенье они вроде бы едва поздоровались, — осторожно, как и подобало человеку постороннему, заметил Мейл.
— Э, так всегда бывает. Как нападет эта хворь, тут тебе и холодность, тут тебе и притворство, тут тебе и еще бог знает что. Да и то сказать немного раньше, немного позже, какая разница? Быстрей начнется, быстрей и кончится — все равно не миновать.
— Мне вот что непонятно, — заговорил Спинкс, мастерски объединяя две нити разговора воедино и отрубая рукой каждое слово, как будто важно было не то, что сказано, а как сказано, — откуда мистер Мейболд проведал, что она играет на органе? Мы ведь знаем с ее собственных слов, если только их можно принимать на веру, что она ему об этом ни единым звуком не обмолвилась, не говоря уж о том, чтобы дать согласие играть.
На лицах собравшихся отразилось недоумение. Тут подошел Дик, и ему сообщили новость, которая привела в такое смятение музыкантов.
— Она мне сама говорила, — сказал он, вспыхнув при упоминании о мисс Дэй, — что ради дружбы к нам ни за что не согласится играть, а как это получилось, что она передумала, — понятия не имею.
— Вот что, соседи, — начал возчик, по своему обыкновению, оживляя угасающую беседу свежими мыслями, — я вам хочу такую штуку предложить. Мое дело предложить, а уж соглашаться вам или нет — смотрите сами. Мы все здесь давно друг друга знаем, верно ведь?
Все закивали. Это положение не отличалось новизной, но было весьма уместно в качестве вступления.
— Так вот, — продолжал возчик и для пущей убедительности хлопнул своей тяжелой, как гиря, рукой по плечу мистера Спинкса, который постарался при этом сохранить невозмутимый вид, — давайте завтра в шесть часов вечера, все, как один, заявимся к священнику Мейболду. Все останутся в прихожей, а один или двое пройдут в комнату и поговорят с ним, как мужчина с мужчиной. Скажем, так: «Мистер Мейболд, у себя в мастерской каждый хозяин волен распоряжаться по-своему, а в меллстокской церкви хозяин вы. Только не выгоняйте нас так сразу. Позвольте нам остаться до рождества, а там мы сами уступим место мисс Дэй, и даже слова поперек не скажем. И на вас никакого зла держать не будем, мистер Мейболд». Ну, что, разве не правильно?