— И то сказать — для слабоумного он довольно-таки толковый парень, сэр. Никогда его не увидишь в грязном балахоне, а уж честный — другого такого не сыщешь. Вид у бедняги, конечно, страшный, а больше о нем ничего плохого не скажешь. Так ведь в своей внешности мы не вольны, сэр.
— Совершенно справедливо. Ты, кажется, живешь с матерью, Лиф?
Возчик выразительно посмотрел на Лифа, — дескать, больше уж ему при всем желании помочь никто не в силах и придется ему выкручиваться самому.
— Да, сэр, она вдова, сэр. И если бы брат Джим не помер, у нее был бы умный сын и ей не пришлось бы работать.
— Вот как? Бедная женщина. На вот, передай ей полкроны. Я зайду ее навестить.
— Скажи: «Благодарю вас, сэр», — шепотом скомандовал возчик.
— Благодарю вас, сэр, — повторил Лиф.
— Ну, хорошо, садись, Лиф, — сказал мистер Мейболд.
— С-спасибо, сэр.
На этом обсуждение особы Лифа закончилось. Возчик откашлялся, выпрямился и начал приготовленную речь.
— Мистер Мейболд, — сказал он, — извините, что я говорю попросту, но я люблю брать быка за рога.
Рейбин сделал тут паузу, дабы эти слова запечатлелись в сознании священника, и вперил взгляд в своего собеседника, а затем перевел его за окно.
Мистер Мейболд и старый Уильям посмотрели туда же, по-видимому, предполагая увидеть за окном того самого быка.
— И вот мне подумалось, — употребляя прошедшее время, возчик, видимо, хотел сказать, что он не настолько Дурно воспитан, чтобы думать так и сейчас, — что по справедливости оркестру надо дать срок до рождества, а не разгонять его так сразу. Уж вы извините, что я говорю с вами попросту, мистер Мейболд.
— Конечно, конечно. До рождества, — задумчиво протянул священник, словно пытаясь измерить оставшееся до рождества время. — Дело обстоит следующим образом: у меня к вам нет никаких претензий, и я отнюдь не желаю насильственно менять заведенный в церкви порядок и обижать кого-нибудь из моих прихожан. И если я наконец решил заменить оркестр органом, то лишь по предложению — я бы даже сказал, по настоянию одного из церковных старост, который неоднократно обращал мое внимание на то, что у нас есть человек, умеющий играть на органе. А поскольку инструмент, который я привез с собой, стоит без дела (тут он указал на стоявший у стены кабинетный орган), у меня не было оснований откладывать мое решение долее.
— А мы слышали, что мисс Дэй сама не очень хочет играть. Стало быть, это неправда, сэр? — спросил возчик извиняющимся тоном, который говорил, что он отнюдь не желает быть назойливо-любопытным.
— Она, действительно, не хотела играть. Да и я пока не собирался заводить об этом разговор — я вполне доволен вами. Но, как я уже сказал, один из церковных старост так настойчиво ратовал за орган, что мне ничего не оставалось, как дать свое согласие.
Тут священнику почему-то показалось, что его слова можно истолковать как попытку выгородить себя, а этого он, будучи щепетильным молодым человеком, делать совсем не собирался, и потому поспешил поправиться.
— Только не поймите меня превратно — идея исходила от церковного старосты, но я и сам думал просить об этом… мисс Дэй, — сказал он и по непонятной Рейбину причине густо покраснел.
— Вы уж извините, что я с вами попросту, сэр, но который же это церковный староста вам о ней говорил? — спросил возчик, давая своим тоном понять, что он не только не хочет проявлять излишнее любопытство, но предпочел бы вообще не задавать никаких вопросов.
— Мистер Шайнер.
— Вот так история, ребятки! Прошу прощения, сэр, это у меня такое присловье есть, вот оно нечаянно и вырвалось. Он на нас за что-то зуб имеет, — может, за то, что мы ему тогда под рождество спать не давали. Будьте покойны, тут дело вовсе не в том, что мистеру Шайнеру очень уж нравится орган. Он в музыке понимает, как вот этот стул. Ну да ладно.
— По-моему, вы напрасно думаете, что мистер Шайнер настаивает на органе, потому что настроен против вас. Что касается меня, то я предпочитаю органную музыку всякой другой. Я считаю, что она больше всего подходит для церковной службы и что я поступаю правильно, вводя ее у себя в церкви. Тем не менее, хотя, на мой взгляд, органная музыка и лучше, я вовсе не хочу сказать, что вы играете плохо.
— Что ж, мистер Мепболд, если пришел нам конец, мы его встретим, как подобает мужчинам, — назначайте любой день. Извините уж, что я так попросту.
Мистер Мейболд кивнул.
— Мы только думали, сэр, что перед другими приходами будет неловко, если такой старинный хор прикончится потихоньку, ни с того ни с сего, где-то там после пасхи. А вот, если бы наш конец пришелся на рождество, это было бы как-то торжественней; обидно все же сойти на нет где-то между праздниками, в воскресенье, у которого и своего названия-то нету.
— Да, да, это справедливое желание, должен признать, что желание это справедливо.
— Видите ли, мистер Мейболд, нам ведь тоже — я вас не слишком долго задерживаю, сэр?
— Нет, нет.
— Нам ведь тоже нелегко — особенно моему отцу. Возчик с такой горячностью убеждал священника, что сам не заметил, как подошел к нему почти вплотную.
— Конечно, конечно, — согласился мистер Мейболд, отступая немного, чтобы лучше видеть собеседника. — Все вы энтузиасты своего хора, и я этому очень рад. Равнодушие — это даже хуже, чем заблуждение.
— Совершенно правильно, сэр. Я вам больше скажу, мистер Мейболд, продолжал Рейбин проникновенным тоном, еще ближе надвигаясь на священника, мой отец до того любит музыку, просто удивительно.
Священник отступил еще немного, а возчик тоже вдруг сделал шаг назад, чтобы священник мог видеть его отца, и указал на старика рукой.
Уильям Дьюи заерзал в кресле и, из вежливости чуть-чуть улыбнувшись самыми уголками губ, подтвердил, что он и вправду очень любит музыку.
— Вот видите, сэр, — продолжал Рейбин и, взывая к чувству справедливости священника, искоса поглядел ему в глаза. Тот, судя по выражению его лица, очень хорошо все видел, и обрадованный возчик рванулся к нему с каким-то даже неистовством и остановился так близко, что пуговицы их жилетов только что не соприкасались. — Если бы вы, или я, или еще кто из молодых погрозил отцу кулаком, — вот так, к примеру, — и сказал: «Откажись от музыки!» — Возчик отошел к сидевшему на стуле Лифу и поднес кулак к самому его носу, отчего тот в испуге прижался затылком к стене. — Не бойся, Лиф, я тебе ничего не сделаю, это я просто, чтобы мистеру Мейболду было понятнее. Так вот, если б вы, или я, или еще кто погрозил бы отцу кулаком и сказал: «Выбирай, Уильям, — музыка или жизнь!» — он бы ответил: «Музыка!» Такой уж он человек, сэр, и такому человеку очень обидно, когда его гонят взашей вместе с виолончелью.
Возчик опять вплотную подступил к священнику и с чувством посмотрел ему в глаза.
— Вы правы, Дьюи, — ответил мистер Мейболд и попытался отклонить назад верхнюю часть туловища, не двигаясь с места, но убедился в неосуществимости этого маневра и отступил еще на дюйм, оказавшись в результате многократных отступлений плотно зажатым между креслом и краем стола.
В тот момент, когда служанка возвестила о приходе музыкантов, мистер Мейболд как раз обмакнул ручку в чернильницу; когда депутация вошла в его кабинет, он, не вытирая пера, положил ручку на самый край стола. И вот теперь, шагнув назад, он задел полой сюртука за перо, и ручка свалилась сначала на спинку кресла, затем, перевернувшись в воздухе, на сиденье, а затем со стуком упала на пол.
Священник нагнулся за ручкой; нагнулся и возчик, желая показать, что, как бы ни были велики их разногласия в вопросах церковной музыки, он не настолько мелок душой, чтобы это отразилось на его личных взаимоотношениях со священником.
— Это все, что вы мне хотели сказать, Дьюи? — спросил мистер Мейболд из-под стола.
— Все, сэр. Вы на нас не в обиде, мистер Мейболд? Мы ведь просим не так уж много, — отозвался возчик из-под кресла.
— Разумеется, разумеется. Я вполне вас понимаю, и у меня нет никаких причин на вас обижаться. — Убедившись, что Рейбин нашел ручку, он поднялся с пола и продолжал: — Знаете, Дьюи, часто говорят, что очень трудно поступать согласно своим убеждениям и никого при этом не обидеть. Можно с тем же правом сказать, что человеку, обладающему гибким умом, трудно вообще иметь какие-нибудь убеждения. Вот я, например, вижу, что и вы в какой-то степени правы, и Шайнер в какой-то степени прав. Я нахожу достоинства и в скрипках и в органе. И если мы заменим скрипки органом, то не потому, что скрипки плохи, а потому, что орган лучше. Вам это ясно, Дьюи?
— Ясно, сэр. Благодарю вас за такое отношение. Уфф! Ужас как кровь к голове приливает, когда наклонишься! — сказал Рейбин, тоже поднимаясь, и с силой воткнул ручку стоймя в чернильницу, чуть не пробив при этом дно, чтоб уж больше не падала.
Между тем старинных менестрелей, дожидавшихся в прихожей, все больше одолевало любопытство. Дик, которому вся эта затея была не слишком по душе, вскоре потерял к ней всякий интерес и ушел в направлении школы. Остальные же, как их ни подмывало узнать, что происходит в кабинете, наверно, не стали бы туда заглядывать, сознавая неблагопристойность такого поведения, если бы ручка не упала на пол. Услышав грохот сдвигаемой мебели, они решили, что объяснение перешло в рукопашную схватку, и, отбросив все прочие соображения, двинулись к двери, которая была лишь слегка притворена. Таким образом, когда мистер Мейболд выпрямился и поднял глаза, он увидел в дверях мистера Пенни во весь рост, над его головой — лицо и плечи Мейла, над макушкой Мейла — лоб и глаза Спинкса, а под мышкой у Спинкса часть физиономии Боумена; сзади же виднелись серпообразные срезы голов и лиц остальных музыкантов; в общей сложности на него было устремлено больше дюжины глаз, горевших живым любопытством.
Как это обычно бывает с экспансивными сапожниками, и не только сапожниками, мистер Пенни, встретившись взглядом со священником, почувствовал необходимость хоть что-нибудь сказать. Однако сразу же в голову ему ничего не пришло, и он с полминуты молча глядел на священника.