ся, я сумею переубедить любого священника, которому нет еще сорока лет.
Дик предпочел бы, чтобы она не бралась переубеждать священников.
— Мне не терпится отведать вашего чудесного чаю, — сказал он довольно непринужденным тоном, но без излишней вольности, как подобает человеку, занимающему промежуточное положение между гостем и постоянным обитателем дома, и с вожделением посмотрел на свое пустое блюдце.
— И мне тоже. Что-нибудь еще нам нужно, мистер Дьюи?
— По-моему, больше ничего, мисс Дэй.
Пододвинув себе стул, Фэнси задумчиво поглядела в окно, где можно было увидеть лишь Красотку, с аппетитом щипавшую свежую траву.
— Никто, видно, мной не интересуется, — проговорила Фэнси, устремив широко раскрытые грустные глаза куда-то мимо Красотки.
— А мистер Шайнер? — предположил Дик слегка обиженным тоном.
— Да, я и забыла, вот разве что он. Обескураженный подобным ответом, Дик тут же пожалел, что упомянул Шайнера.
— Наверно, настанет время, что и вы, мистер Дьюи, будете кем-нибудь интересоваться? — продолжала она с большим чувством, глядя ему прямо в глаза.
— Наверно, — ответил Дик с не меньшим чувством, и, в свою очередь, впился взглядом ей прямо в зрачки. Фэнси поспешила отвести глаза.
— Я хочу сказать, — продолжала она, предотвратив тем самым пылкое излияние, — я хочу сказать, что никто не идет узнать, вернулась я или нет, даже священник.
— Если вам хочется его видеть, я заеду к нему по дороге — вот только напьемся чаю.
— Нет, нет! Ни в коем случае не зовите его — незачем ему приходить сюда, когда у меня все вверх дном. Священники — это такой несуразный народ. Они совсем теряются, когда в доме беспорядок, бродят из угла в угол и предлагают всякие нелепости в таких заумных выражениях, что голова идет кругом и хочется, чтобы они сгинули с глаз долой. Положить вам сахару?
В этот момент на тропинке, ведущей к школе, показался мистер Мейболд.
— Ну вот! Идет! Как жаль, что вы здесь, то есть, как это неловко, ах, ах! — воскликнула Фэнси; лицо ее вспыхнуло, и она, казалось, досадовала не столько на священника, сколько на Дика.
— Не беспокойтесь, мисс Дэй, я могу и удалиться, до свидания! — оскорбленно сказал Дик и, надев шляпу, торопливо вышел через заднюю дверь.
Он запряг лошадь и, залезая на сиденье, увидел через окно, как священник, взобравшись на стул, вбивает в стенку гвоздь, а Фэнси с кротким видом стоит рядом и держит клетку с канарейкой, словно всю свою жизнь ни о чем другом и не помышляла, кроме как о священниках и канарейках.
VIII
По пути домой Дик погрузился в такие мучительные раздумья, перебирая в уме все происшедшее между ним и Фэнси, что дорога и окрестные предметы казались ему призрачным покровом, задернувшим гораздо более реальные картины, нарисованные его воображением. Может, она с ним просто кокетничает? Ее поведение давало ему некоторые основания полагать, что она его любит, и ровно столько же оснований полагать, что не любит. Она не убрала руку, когда он положил сверху свою; три или четыре раза они глубоко заглянули друг другу в глаза; она позволила ему некоторую вольность, когда они мыли руки; ей, по-видимому, не понравился разговор о Шайнере. С другой стороны, она гоняла его по всему дому, как послушного пса или кота, не отрицала, что Шайнер питает к ней особое расположение, и, видимо, ничего не имела против того, чтобы мистер Мейболд в нее влюбился.
Так размышлял он, сидя на передке повозки ногами наружу и подпрыгивая всем телом в такт ходу Красотки; и вдруг, подъезжая к столбу у меллстокского перекрестка, он увидел, что навстречу ему в легком фургоне спускается с холма отец, которого тоже потряхивало на сиденье, но гораздо меньше единственно лишь по причине попадавшихся на дороге камней. Через минуту они съехались.
— Тпрру, — сказал возчик Веселому.
— Тпрру, — эхом отозвался Дик.
— Привез, значит, — миролюбиво осведомился возчик.
— Да, — ответил Дик, поставив в конце такую бесповоротную точку, словно до конца своих дней не собирался больше произнести ни единого слова. Веселый решил, что на этом разговор окончен, и двинулся было вперед.
— Тпрру, — окликнул его возчик. — Вот что я тебе скажу, Дик. Совсем ты из-за этой Фэнси извелся. Ничто тебе не мило, целыми днями знай по ней тоскуешь.
— Ну что ты, отец, — пробормотал Дик, не придумав ничего более умного.
— То самое — тпрру, Веселый! Ох, уж эти женщины, только и знают, что сбивать с толку парней.
— Брось, отец, ты просто повторяешь то, что целый свет говорит.
— Целый свет в общем-то частенько дело говорит, Дик, — он знает, что к чему.
Дик окинул взглядом просторы давно заложенного его владельцем имения.
— Вот если бы я был такой богатый, как помещик, — да только он сам гол, как сокол, — я бы тогда поговорил с Фэнси кой о чем.
— Я бы тоже этого хотел, сынок, от всего сердца. Ну что ж, делай как знаешь, у тебя своя голова на плечах. Красотка шагнула вперед.
— Ну, а что, отец, если бы, — тпрру, Красотка! — если бы я и в самом деле немножко думал о ней и если бы она тоже, хоть этого и нет, как, по-твоему, она ведь очень даже — очень даже — ничего себе?
— Конечно, она ничего себе, кто говорит. Когда соберешься жениться, бери любую порядочную девчонку — она будет ничем не хуже других; в главном-то они все одинаковые, разница только в пустяках. Само собой, она ничего себе, одного я в толк не возьму, — зачем молодому парню вроде тебя, что живет дома припеваючи за спиной у отца с матерью, которые послали его в такую хорошую школу, что даже другим детям обидно, — зачем ему гоняться за девицей, которая ищет мужа с денежками, зачем ему бросать привольную жизнь, взваливать себе на шею такую обузу и мыкаться с женой и детьми, когда у самого нет ни кола, ни двора, ни гроша за душой, — убей меня бог, не пойму, зачем ему это нужно, вот тебе и весь мой сказ, сынок.
Дик посмотрел на уши Красотки, потом на холм, но ни один из встретившихся его взгляду предметов не подсказал ему ответа на этот вопрос.
— Да, наверное, затем же, зачем это было нужно тебе, отец.
— Ах, черт, тут ты меня поймал, сынок! — восхищенно воскликнул возчик, у которого была достаточно широкая натура, чтобы оценить артистический щелчок по носу, даже если этот нос — его собственный.
— А я все-таки кой о чем спросил ее по дороге, — сказал Дик.
— Да ну? Силы небесные, вот твоя мать обомлеет! Ну и что же? Она, само собой, согласна?
— Я не спрашивал, пойдет она за меня или нет; дай ты мне договорить и объяснить, что мне непонятно. Я просто спросил, нравлюсь ли я ей.
— Фьюю!
— Она четверть мили молчала, а потом сказала, что не знает. Вот мне и непонятно, как это понимать.
Последние слова были произнесены с твердостью человека, который решил, стиснув зубы, пренебречь насмешками.
— А понимать надо так, — веско произнес возчик, — что понимать пока нечего. Что ж, Дик, не буду кривить душой и скажу тебе честно — отец ее побогаче нас, и я не откажусь от такой невестки, если уж без невестки не обойтись.
— Но что же все-таки, по-твоему, она хотела этим сказать? — упорствовал неудовлетворенный Дик.
— Отгадчик я плохой, Дик, тем более что дело без меня было; да и то сказать, кроме твоей матери, я сроду ни с кем таких разговоров не вел.
— А что сказала мать, когда ты ее спросил? — осведомился Дик.
— У нас все было по-другому.
— Но все-таки разницы большой нет.
— Ну, если так — дай бог памяти, что же она сказала? Погоди. Я, значит, смазывал свои рабочие башмаки прямо на себе и стоял наклонившись, а она в это время — порх мимо садовой калитки, точно этакий листочек. «Энн», говорю, и тут… Да нет, Дик, это тебе не поможет: уж больно мы с твоей матерью были чудной парой, по крайней мере половина пары была чудной, я то есть, а мать твоя не то чтоб очень уж была красивая, а в обращении приятная.
— Не важно. Значит, ты сказал: «Энн…»
— Значит, я сказал «Энн»… «Энн, — говорю, а сам наклонился еще ниже и знай надраиваю башмаки, — пойдешь за меня?..» А что было дальше, и не помню — больно много с тех пор времени прошло. Может, твоя мать вспомнит — у нее на это дело память покрепче будет. В общем, в конце концов мы как-то поженились. Свадьба была на страстной, во вторник, — и в этот же день Меллстокский клуб устроил шествие, и весь народ вывалил на улицу. А денек выдался замечательный — солнце пекло на славу. Вовек не забуду, как я вспотел по дороге в церковь — и от жары и со страха. Да ты не горюй, Дик, пойдет за тебя Фэнси, с другим не убежит — как бы не так.
— Не знаю, — отозвался Дик, похлестывая Красотку по крупу особым манером, что отнюдь не следовало расценивать как предложение сдвинуться с места. — А тут еще священник Мейболд — тоже мне поперек дороги стал.
— А что Мейболд? Неужто она вбивает в твою доверчивую голову, что он в нее влюблен? До чего ж эти девчонки много о себе понимают!
— Нет, нет. Но он к ней зашел, и она так на него посмотрела и на меня так посмотрела — совсем по-разному, и когда я уезжал, он подвешивал ей клетку с канарейкой.
— Ну а отчего бы ему не подвесить ей клетку? Что в этом такого, черт подери? Слушай, Дик, я не говорю, ты трус, но что ты совсем спятил, так это как пить дать.
— А, чего там!
— Ну и что ж ты думаешь делать, Дик?
— Не знаю.
— Тогда я тебе еще одну новость скажу. Кто, ты думаешь, виноват, что наш оркестр выгоняют из церкви? Тебе сказали?
— Нет. А разве не священник?
— Шайнер, вот кто. Он влюблен в твою Фэнси, и ему, видишь ли, хочется, чтобы она сидела за этим несуразным инструментом и стучала пальчиками по клавишам.
При этом известии грудь Дика стеснили противоречивые чувства.
— Шайнер дурак! Хотя нет, не в этом дело. Не верю я этому, отец. Да ведь Шайнер никогда бы не решился на такое, не спросясь ее. Значит, он с ней поговорил и увидел, что она не против… Нет, это все выдумки.