Признав сей резон убедительным, все двинулись дальше, изредка спотыкаясь о кучки засохшей листвы. Вдоль дороги тянулись ряды живой изгороди, там и сям возвышались деревья. Вскоре впереди засветились редкие огоньки — это показалась деревушка Верхний Меллсток, куда они держали путь, а со стороны приходов Лонгпадл и Уозербери, расположенных по ту сторону холмов, ветер донес слабые отзвуки рождественских колоколов. Открыв калитку, гости направились по садовой дорожке к дому Дика.
II
Это был длинный приземистый дом с двухскатной соломенной крышей и низко посаженными слуховыми окнами; посреди конька торчала одна труба и две других по краям. Ставни еще не закрыли, и свет из окон падал на кусты самшита и лаурустинуса и на оголенные ветви нескольких кособоких яблонь, потерявших свою естественную форму оттого, что смолоду их приучали расти шпалерами, а в более поздние годы по их ветвям бесцеремонно лазали дети. Стены дома почти сплошь закрывали вьющиеся растения, и их переплетенные стебли были раздвинуты только над входной дверью, которая за долгие годы службы вся поистерлась и осела и при дневном свете напоминала старую замочную скважину. Немного в стороне от дома стоял деревянный сарайчик, изо всех щелей и дыр которого струился свет, отчего казалось, что за этими стенами скрывается что-то необычайно заманчивое, тогда как на самом деле там складывали всякий немудрящий скарб. Время от времени оттуда доносились удары кувалды по клину и треск раскалываемых дров; из строения чуть подальше слышалось мерное жевание и шорох запутавшейся веревки, — там, по-видимому, помещалась конюшня, где только что задали корм лошадям.
Музыканты по очереди потопали ногами о каменный порог, чтобы стряхнуть землю и приставшие к подошвам листья, затем вошли в дом и огляделись. В маленькой комнатке направо, дверь в которую была растворена и которая представляла собой нечто среднее между чуланом и кладовой, они увидели отца Дика. Рейбин Дьюи, по роду занятий возчик, был дородный, краснолицый мужчина лет сорока; при первом знакомстве с человеком он мерял его взглядом с головы до пят, а разговаривая с приятелями, глядел, улыбаясь, куда-то в пространство; ходил он степенно, раскачиваясь всем туловищем и сильно выворачивая носки. Сейчас он возился в чулане с бочкой, которая уже стояла на табурете, где ее было удобней буравить, и не только не обернулся, но даже не поднял глаз на гостей, узнав в них по походке давно поджидаемых старых приятелей.
Стены главной комнаты налево от дверей были украшены ветками падуба и другой зелени, а посреди нее к потолочной балке был подвешен невероятных размеров пук омелы, спускавшийся так низко, что взрослому человеку, если он не хотел запутаться в ветках волосами, нужно было обходить его стороной. В комнате находилась жена возчика миссис Дьюи и четверо детей: Сьюзен, Джим, Бесси и Чарли — в возрасте от шестнадцати до четырех лет; все они появились на свет через равные, хотя и довольно длительные, промежутки времени, и старшую из них, Сьюзен, отделял от первенца Дика примерно такой же промежуток.
Малыша Чарли перед самым приходом гостей что-то, по-видимому, сильно огорчило, и сейчас он держал перед собой маленькое зеркальце, которое машинально схватил со стола, и ревел, глядя в него и время от времени прерывая свои вопли, дабы запечатлеть в памяти и по достоинству оценить какое-нибудь особенно поразившее его выражение. Бесси стояла, прислонившись к стулу, и разглядывала материю в глубине широких складок своего клетчатого платья, где еще сохранились яркие краски; на лице ее было написано горькое сожаление, что материя вылиняла как раз в тех местах, которые видны. Миссис Дьюи сидела на коричневой деревянной скамейке возле горящего камина; камин источал такой жар, что время от времени она вставала и, озабоченно поджав губы, трогала подвешенные над огнем свиные окорока и грудинку, дабы убедиться, что они действительно коптятся, а не жарятся — такая беда не раз случалась на рождество.
— Здорово, ребятки, пришли, значит, — сказал наконец Рейбин, выпрямляясь и шумно переводя дух. — Как постоишь, нагнувшись, так вся кровь к голове приливает. А я только было собрался выйти за ворота послушать, не идете ли вы.
Затем он взял медный кран и стал бережно обматывать его конец полоской просмоленной бумаги.
— Вот это сидр так сидр, — продолжал он, похлопывая по бочонку, первостатейный сидр из лучших отборных яблок — сэнсом, стаббард, файвкорнерз, — небось знаешь эти сорта, Майкл? (Майкл кивнул.) Да еще добавили тех, что растут у забора, — такие с полосками. Мы их зовем полосатыми, а как они на самом деле называются — бог их ведает. Из них сидр, даже если водой разбавить, получается лучше, чем у других без воды.
— Ну, без воды, почитай, не бывает, — вставил Боумен. — Дождь, дескать, шел, когда яблоки выжимали, вот вода и попала. Только это все отговорки. Просто повелось у нас доливать воду в сидр.
— Да, повелось, а зря, — сокрушенно заметил Спинкс с таким отрешенным выражением лица, точно речь шла о какой-то отвлеченной материи, а не о стоящем у него перед глазами бочонке. — Такой жалкий напиток только глотку дерет — где ему согревать кровь.
— Заходите, заходите да присаживайтесь к огню — хватит уж ноги вытирать, — воскликнула миссис Дьюи, видя, что все, кроме Дика, принялись шаркать ногами по половику. — Вот хорошо, что вы наконец пришли. Сьюзен, сбегай к Граммеру Кейтсу, — может, у них есть свечи потолще этих. Да ты не стесняйся, Томми Лиф, иди садись на скамейку.
Последние слова были обращены к уже упомянутому юноше, который представлял собой скелет в балахоне и отличался чрезвычайной неловкостью в движениях; последнее объяснялось, по-видимому, тем, что он необыкновенно быстро рос, — не успевал он привыкнуть к своему росту, как уже вытягивался еще больше.
— Хи-хи-хи, да-да, — осклабился Лиф, выставив напоказ все свои зубы, да так и забыв убрать с лица улыбку после того, как мысленно уже кончил улыбаться.
— А вы, мистер Пенни, — продолжала миссис Дьюи, — садитесь сюда, на стул. Ну как ваша дочка миссис Браунджон?
— Ничего как будто. — Мистер Пенни поправил очки, сдвинув их на четверть дюйма вправо. — Но, видно, придется ей потерпеть — до конца еще далеко.
— Ах, бедняжка! И который же это у нее — четвертый или пятый?
— Пятый — троих они похоронили. Подумать только — пятеро детишек, а сама-то совсем еще девчонка. Как говорится, только успевай считать. Ну, значит, так суждено, ничего тут не поделаешь.
— А где ж это дедушка Джеймс? — обратилась миссис Дьюи к детям, оставив мистера Пенни. — Он ведь обещался заглянуть к нам сегодня.
— Он в сарае с дедушкой Уильямом, — ответил Джим.
— Ну-с, посмотрим, что у нас с тобой получается, — доверительным тоном промолвил возчик, снова нагибаясь к бочке и примериваясь вырезать затычку.
— Только поаккуратней, Рейбин, а то опять зальешь весь дом! — крикнула ему со своего места миссис Дьюи. — Я бы сотню бочек открыла и не пролила столько сидра понапрасну, сколько ты проливаешь из одной. Если уж ты взялся за бочку, так и жди, что сейчас пойдет хлестать. Никакой у него сноровки нет — что по дому ни сделает, все не слава богу.
— Верно, верно, Энн, ты бы и сотню бочек мигом открыла, а то, может, и две сотни. А я за себя не поручусь. Бочка старая, дерево у затычки подгнило. Сэм Лоусон, старый мошенник, — хоть и нехорошо говорить о покойнике плохо, провел меня с этой бочкой. Рейб, говорит (бедняга звал меня просто Рейб), так вот, значит, Рейб, говорит он, эта бочка все равно что новая, да-да, не уступит новой. Это — винная бочка. Самый что ни на есть лучший портвейн держали в этой бочке, а я тебе ее отдаю за десять шиллингов, Рейб, хоть она стоит двадцать, а то и все двадцать пять; а если, говорит, набить на нее пару железных обручей, то за нее и тридцать шиллингов не жаль отдать, ежели кому надо…
— И где у тебя глаза были, когда ты отвалил десять шиллингов за прогнившую винную бочку? Вот уж святая простота — кто угодно обманет. Ну, да у вас в семье все такие разини.
— Что правда, то правда, — согласился Рейбин.
При этих словах миссис Дьюи невольно улыбнулась, но тут же согнала с лица улыбку и стала приглаживать волосы младшей дочке; возчик же вдруг словно забыл об окружающих и принялся сосредоточенно резать и наворачивать на кран еще один слой просмоленной бумаги.
— Да разве можно верить человеку, который хочет тебе что-то продать? — осторожно ввернул Майкл Мейл, стараясь сгладить возникшую неловкость.
— Где там, — подхватил Джозеф Боумен тоном, выражающим готовность согласиться со всем и каждым.
— Н-да, — добавил Майкл, и его тон выражал, что вообще-то он отнюдь не склонен соглашаться со всеми, но на этот раз готов согласиться. — Знавал я одного аукциониста — и неплохой вроде был парень. И вот как-то летом иду я по главной улице Кэстербриджа и за трактиром «Королевский герб» прохожу мимо открытого окна. Заглянул внутрь, а он там стоит на своей подставке и ведет торги. Я ему кивнул, — дескать, добрый день, — и пошел дальше и думать про него забыл. И что же — на другой день выхожу я к сараю почистить башмаки, и вдруг приносят письмо, а в нем счет на перину, одеяла и подушки, что я купил на распродаже мистера Тэйлора. Оказывается, этот пройдоха успел стукнуть молотком, когда я ему кивнул по-приятельски, и все это добро ко мне отошло. Так и пришлось мне за него заплатить! Ну не мошенник, а, Рейбин?
— Мошенник из мошенников, — признали все.
— Само собой, мошенник, — помедлив, подтвердил Рейбин. — А уж сколько я с бочкой Сэма Лоусона, покойника, помучился, сколько обручей на нее набил не счесть. Вот это мой обруч, — и он показал на обруч локтем, — и этот мой, и этот, и этот, и все эти.
— Да, Сэм был парень не промах, — задумчиво сказал мистер Пенни.
— Ловок, что говорить, — подтвердил Боумен.
— Особливо насчет выпивки, — добавил возчик.
— Человек он был неплохой, только не богобоязненный, — высказался мистер Пенни.