— Эгей, мистер Дьюи! Ха-ха! — засмеялся он, похохатывая деликатно, с передышкой, чтоб не получилось слишком громко; при этом он ткнул Дика локтем под ребро. — Ай, ай, ай, да разве так можно, мистер Дьюи! Заказать чай для пассажирки, а потом заявиться туда самому и распивать его вместе с ней, да еще так долго.
— А вы разве не знаете? — откликнулся Дик, изобразив непритворное изумление. — Не может быть! Ха-ха! — И он, в свою очередь, ткнул хозяина под ребро.
— Что знаю? Ну да, ха~ха-ха!
— Само собой, знаете!
— Само собой. Однако я… ничего я не знаю.
— Ну как же про мисс Фэнси и про меня? — Дик кивнул в сторону комнаты, где находилась Фэнси.
— То-то и есть, что не знаю! — отвечал хозяин постоялого двора, делая круглые глаза.
— Чтоб вы да не знали!
— Провалиться мне на этом месте, ничего я не знаю!
— Но вы же хохотали вместе со мной!
— Ну да, оттого, что вы мне по душе. Вы и сами смеялись.
— Так вы на самом деле не знаете? Вот так раз! Не знать про такое!
— Говорят вам, не знаю, — не сойти мне с этого места.
— Так вот, — начал Дик с невозмутимой торжественностью, выражавшей снисходительное изумление, — мы помолвлены, и я, само собой, о ней забочусь!
— Еще бы! Еще бы! Я-то про это и знать не знаю, вы уж извините, что я малость подшутил, мистер Дьюи. Однако ж чудно! Только в пятницу мы с вашим папашей откровенно толковали про семейные дела, и тут еще подошел лесник Дэй, так ни тот, ни другой даже словечком не обмолвились. А ведь знают меня сто лет, я и на свадьбе гулял у вашего папаши. Вот уж не ожидал от старого приятеля!
— По правде сказать, в пятницу мы еще не говорили отцу о нашей помолвке, это еще не было решено.
— Ага, стало быть, все сладилось в воскресенье. Ну да, воскресный-то день для такого дела самый подходящий.
— Да нет, вообще-то не в воскресенье.
— Небось как уроки кончились в школе, в субботу? Самое подходящее время, лучше и не придумаешь.
— Да нет, не в субботу.
— Так что же, выходит, в пути, по дороге сюда?
— Вовсе нет — стал бы я обручаться в повозке!
— Ну и осел же я! Давно бы мне догадаться, когда оно случилось! Как бы то ни было, день сегодня замечательный, и, надеюсь, в другой раз вы уж приедете с женушкой.
Фэнси должным образом проводили с постоялого двора, помогли ей сесть в экипаж, и новоявленные жених с невестой, Миновав крутой подъем перед Риджвеем, скрылись в направлении Меллстока.
III
То было утро позднего лета: утро, когда обильная роса не спешит исчезнуть и трава в тени весь день остается влажной. Часов до одиннадцати фуксии и георгины усыпаны мелкими каплями и брызгами влаги, переливающимися всеми цветами радуги при малейшем движении воздуха; и такие же капли висят повсюду на ветвях, словно серебряные ягодки. Нити, сотканные садовыми пауками, кажутся толстыми и блестящими. А стоит ступить по траве в солнечном и сухом местечке, как из нее, жужжа, вылетают десятки долгоножек.
В одном из таких уголков Фэнси Дэй и ее подружка Сьюзен Дьюи, дочь возчика, старались пригнуть к земле ветку, усыпанную скороспелыми яблоками. Прошло три месяца с тех пор, как Дик и Фэнси приехали вместе из Бедмута, и любовь их за это время расцвела. На пути этой любви было немало преград, и потребовалась немалая хитрость, чтобы сохранить ее в тайне, поэтому страсть все больше захватывала Фэнси, а сердце Дика — в силу тех же причин или других — постоянно переполняли самые нежные чувства. Однако радость Фэнси не была безоблачной.
— Она так богата, богаче любой из нас, — говорила Сьюзен Дьюи. — У ее отца пятьсот акров земли, она может выйти и за доктора, и за священника, да за кого угодно, стоит ей только захотеть.
— По-моему, Дику вовсе незачем было идти на это гулянье, раз он знал, что я не смогу там быть, — с тревогой отозвалась Фэнси.
— Он не знал, что тебя там не будет, а потом уж было неудобно отказываться, — сказала Сьюзен.
— Какая же она собой? Рассказывай.
— Надо признаться, она довольно хорошенькая.
— Неужели не можешь рассказать толком! Ну же, Сьюзен. Сколько раз, ты говоришь, он с ней танцевал?
— Один раз.
— Ты как будто сказала «два раза»?
— И не думала.
— Но ему, наверно, хотелось пригласить ее еще раз.
— По-моему, нет. Ей-то, видно, очень хотелось потанцевать с ним еще. Да и всем другим девушкам тоже, Дик ведь такой красавчик и настоящий кавалер.
— Еще бы… Так как же, ты говоришь, она была причесана?
— Длинные локоны, волосы совсем светлые, и вьются сами, потому она и кажется такой хорошенькой.
— Она старается отбить его у меня. Да, да, старается! А я не могу носить локоны из-за этой несчастной школы. Но я все равно буду носить локоны, пусть даже мне придется бросить школу и уехать домой — буду, и все тут! Посмотри, Сьюзен, ну посмотри же! Разве у нее такие мягкие и длинные волосы, как у меня?
Фэнси высвободила из-под шляпы вьющуюся прядь и распустила ее по плечам, чтоб показать, какие у нее длинные волосы. Она глядела на Сьюзен, стараясь угадать по глазам, что думает подруга.
— По-моему, у нее волосы почти такие же длинные, — сказала мисс Дьюи.
Фэнси, полная отчаяния, молчала.
— Хорошо бы мои были посветлее, как у нее! — печально заговорила она. Но у нее они не такие мягкие, правда? Ведь правда?
— Не знаю.
Фэнси рассеянно глянула на порхавших одна около другой бабочек — желтую и красную с черным, и тут только заметила, что к ним приближается Дик.
— Сьюзен, вон идет Дик, — легок на помине!
— Ну, если так, я пошла домой, я тут лишняя. — Сьюзен и в самом деле повернулась и ушла.
Показался прямодушный Дик, вся провинность которого на этом гулянье, или пикнике, заключалась лишь в том, что, любя одну-единственную Фэнси, он горько вздыхал без нее и тем самым лишил себя невинных радостей, которые могло бы доставить ему гулянье; он и с соперницей-то Фэнси стал танцевать с горя — просто не зная, как убить этот скучный, нудный вечер. Но Фэнси этому не верила.
Фэнси обдумала, как ей держаться. Упрекать Дика? О нет.
— Я ужасно расстроена, — сказала она, делая вид, что с превеликим огорчением разглядывает под деревом несколько упавших яблок; однако настороженное ухо уловило бы в ее голосе выжидательные нотки, — она словно хотела посмотреть, как отзовется Дик на ее слова.
— Из-за чего ты расстроилась? Что случилось? — горячо откликнулся Дик. — Я разделю с тобой твое горе, милая, и помогу тебе.
— Нет, нет, ты мне помочь не можешь! Никто не может!
— Отчего же? Что б там ни было, не надо так огорчаться. Скажи мне, дорогая, в чем дело?
— О, это совсем не то, что ты думаешь. Просто ужасно, и грех этот на мне!
— Грех? Да разве ты, Фэнси, способна грешить! Быть этого не может, я знаю.
— Может, может! — твердила Фэнси, очень мило разыгрывая безутешное отчаяние. — Я поступила дурно, и мне стыдно в этом сознаться. Никто меня не простил бы, никто! А уж ты и подавно! Я позволила себе кокетничать!
— Что? Неужели кокетничать? — Дик с трудом сдержал готовое прорваться негодование. — Да ведь только позавчера ты говорила мне, что в жизни своей ни с кем не кокетничала!
— Нет, кокетничала, — и так все нехорошо вышло! Я позволила другому говорить мне о любви, и…
— Боже мой! Но я прощу тебя — если это не твоя вина, — да, прощу! Теперь Дик чувствовал себя совсем несчастным. — И ты поощряла его?
— Ах, я сама не знаю… да, хотя нет. Да нет, пожалуй, все-таки поощряла?
— А кто же это?
Молчание.
— Скажи мне.
— Мистер Шайнер.
После долгого молчания, которое нарушил стук упавшего на землю яблока, мучительный вздох Дика и всхлипывание Фэнси, Дик заговорил с непритворной суровостью:
— Рассказывай все, все как есть.
— Он посмотрел на меня, а я — на него, и он мне сказал: «Пойдемте к воде — я покажу вам, как ловить снегирей». А мне, мне так хотелось научиться, — я давно мечтала поймать снегиря! Я не устояла перед соблазном и говорю ему: «Хорошо», — а он: «Тогда идемте». И я пошла с ним к нашей прекрасной реке, и тут он говорит: «Внимательно следите за тем, что я буду делать, и тогда научитесь сами: я обмазываю веточку птичьим клеем, отхожу в сторонку и прячусь в кустах; тут прилетает умница-птичка, садится на ветку, хлопает крыльями, и она — ваша, не успеете вы и…» — и… забыла что!
— Чихнуть, — мрачно отозвался Дик из пучины поглотившего его отчаяния.
— Нет, не чихнуть, — всхлипнула Фэнси.
— Тогда, значит, «глазом моргнуть»! — Дик говорил тоном человека, решившего узнать всю правду или погибнуть.
— Вот, вот! Потом я взялась за перила, чтобы перейти по мостику и… Вот и все.
— Ну, особого греха тут нет, — сказал Дик строго, но уже повеселев. Правда, я никак не возьму в толк, чего это Шайнеру вздумалось обучать тебя не его это дело. Однако, сдается мне, тут было еще что-то, посерьезнее, а не то с чего бы тебе так расстраиваться?
Он заглянул Фэнси в глаза. О горе горькое! В них по-прежнему читалась вина.
— Нет, Фэнси, ты сказала мне не все. — Для добродушного юноши Дик говорил довольно сурово.
— Ах, не будь таким жестоким! Теперь я боюсь тебе сказать! Если бы не твоя суровость, я бы все рассказала — а теперь не могу!
— Ну же, Фэнси, милая, рассказывай. Я прощу тебя, я не могу не простить, клянусь небом и землей, не могу — хочу я того или нет, — ведь я так тебя люблю.
— И вот, когда я взялась рукой за перила, он коснулся моей руки.
— Негодяй! — выпалил Дик, мысленно стирая воображаемого соперника в порошок.
— Он посмотрел на меня и наконец спросил: «Вы влюблены в Дика Дьюи?» «Может быть», — отвечала я, а он: «Очень жаль, если так, я ведь хочу жениться на вас, всем сердцем хочу…»
— Ну и наглец! Хочет на тебе жениться. — Дик содрогнулся от горького, презрительного смеха. Но вдруг осекся, сообразив, что его могли и не принять в расчет. — Только я не знаю, может, ты и в самом деле собираешься… за него, — заключил он с леденящим душу безразличием отверженного.