— Овцы? — подсказал Джимми; остальные мальчики шли сзади, немного поотстав, но он изо всех сил поспешал за взрослыми.
— Паршивые скрипелки!
— Твоя правда, Уильям, иначе и не назовешь — паршивые скрипелки, единодушно подтвердили музыканты.
Тем временем они подошли к воротам школы, которая стояла на небольшом возвышении у стыка трех дорог и сейчас возникла перед ними темным плоским силуэтом на фоне неба. Настроив инструменты, музыканты вошли на школьный двор, напутствуемые увещеваниями Уильяма ступать по траве.
— Семьдесят восьмой, — негромко провозгласил он, когда они встали полукругом и мальчики, открыв фонари, направили свет на ноты.
И тишину ночи огласили звуки старинного псалма, слова которого устно передавались от отца к сыну из поколения в поколение и так дошли до наших героев.
С большим чувством они пели:
Помни грех Адама,
О человек,
Помни грех Адама
В райском саду.
Помни грех Адама.
Все свое племя
Вверг он во пламя,
Век гореть в аду.
Помни бога благость,
О человек,
Помни бога благость,
Слово его.
Помни бога благость.
Он нам во спасенье
Отдал на мученье
Сына своего.
Рожден в Вифлееме,
О человек,
Рожден в Вифлееме
Всех ради нас.
Рожден в Вифлееме
Наш искупитель,
Всех людей спаситель
В сей светлый час.
Восхвали же бога,
О человек,
Восхвали же бога,
Ликуй стократ.
Восхвали же бога
В день сей святой,
Радуйся и пой:
«Свят, свят, свят!»
Закончив псалом, музыканты прислушались, но из школы не донеслось ни звука.
— Передохнем малость и начинаем «О, как велика твоя благодать!» — номер пятьдесят девятый, — скомандовал Уильям.
Был исполнен и этот псалом, но старания певцов опять остались незамеченными.
— Неужто в доме никого нет? Помню, такое с нами приключилось в тридцать девятом году и в сорок третьем тоще! — проговорил старый Дьюи.
— Может, она, как пожила в городе, так теперь нос воротит от нашего пения, — прошептал возчик.
— Ишь ты! — сказал мистер Пенни и бросил испепеляющий взгляд на трубу школьного здания. — Подумаешь, штучка! Простая музыка у хороших музыкантов будет получше ихней городской у плохих, вот что я скажу.
— Передохнем и начинаем последний, — скомандовал Уильям. — «Возликуйте, живущие на земле!» — номер шестьдесят четвертый.
По окончании псалма он выждал минуту и ясным, громким голосом возгласил, как возглашал в этот день и час вот уже сорок лет:
— С рождеством Христовым вас!
V
Когда музыканты почти уверились, что на возглас Уильяма ответа не будет, в одном из окон второго этажа появился свет; вначале совсем слабый, он становился все ярче, и вот уже через штору можно было отчетливо различить пламя свечи. Мгновение спустя штора взвилась кверху, и пятнадцать пар глаз увидели в окне, словно в раме картины, молоденькую девушку, которая держала перед собой в левой руке свечу, ярко освещавшую ее лицо, а правой опиралась о подоконник. Она вся была окутана чем-то белым; великолепные вьющиеся волосы рассыпались по плечам в том хаотическом беспорядке, какой можно застать только ночью, когда они скрыты от посторонних взоров. Колеблясь между робостью и решительностью, девушка вглядывалась в полумрак за окном, но едва она рассмотрела внизу полукружие темных фигур, как ее лицо стало приветливым.
Открыв окно, она дружески крикнула музыкантам:
— Спасибо вам, большое спасибо!
Окно быстро и бесшумно захлопнулось, и штора стала опускаться. Вот она уже закрыла лоб и глаза девушки; потом маленький рот; потом шею и плечи; вот уже и ничего больше не видно. Опять осталось лишь туманное пятно света, затем оно стало удаляться и исчезло.
— Какая хорошенькая! — воскликнул Дик Дьюи.
— Даже лучше тех красоток, что из воска делают, — сказал Майкл Мейл.
— Ну, прямо точно ангел явился, — с чувством проговорил возчик.
— Я таких никогда, никогда не видел, — пылко сказал Лиф.
И все остальные, откашлявшись и поправив шляпы, признали, что старались они не зря.
— Пошли теперь к фермеру Шайнеру, а потом можно будет и подкрепиться, а, отец? — спросил возчик.
— Ну что ж, можно и так, — ответил старый Уильям, взваливая на плечо виолончель.
Дом фермера Шайнера, стоявший на пересечении тропы с главной дорогой, был какой-то приземистый и неуклюжий. Низкие и несоразмерно широкие окна второго этажа и огромное окно-фонарь внизу, где обычно помещается дверь, делали его похожим на подозрительно скосившую глаза и злорадно ухмыляющуюся человеческую физиономию. Но сейчас, ночью, ничего этого не было видно, кроме темных очертаний крыши.
Музыканты встали перед домом, приготовили инструменты и ноты.
— Тридцать второй — «Узри утреннюю звезду», — объявил Уильям.
Они закончили второй стих, и скрипачи занесли уже было смычки, готовясь приступить к третьему, как вдруг без всякого предупреждения — в доме даже свет не загорелся — громовой голос взревел:
— А ну вы, заткните глотки! Какого черта вы здесь разорались? И так голова раскалывается, а они тут устроили под окном галдеж!
И окно с треском захлопнулось.
— Вот так заслужили, — негодующе сказал возчик, оборачиваясь к своим спутникам.
— Все, кому дорога музыка, пойте дальше! — скомандовал старый Уильям, и псалом был допет до конца.
— Теперь девятнадцатый! — твердо объявил Уильям. — Да погромче — пусть знает, как оскорблять хор.
В доме вспыхнул огонь, окно снова распахнулось, и в нем появился взбешенный фермер.
— Громче играйте, громче! — закричал возчик, изо всех сил налегая на смычок. — Давайте фортиссиму, чтоб его не было слышно!
— Фортиссиму! — крикнул Майкл Мейл, и псалом загремел с такой силой, что совершенно заглушил Шайнера; однако, судя по той ярости, с которой тот дергался всем телом и размахивал руками, уподобляясь то букве «х», то букве «у», он, по-видимому, изрыгал достаточно проклятий, чтобы отправить в преисподнюю весь приход.
— Ай-яй-яй, как некрасиво! — сказал старый Уильям, когда они отошли от дома. — Сколько лет хожу с хором, и сроду такого не бывало. А еще церковный староста!
— Просто выпил лишнего, — сказал возчик. — Когда у него божественный настрой, ничего плохого о нем не скажешь. А сейчас у него мирской настрой. Надо будет позвать его завтра к нам на вечеринку, чтоб не серчал. Мы люди не злопамятные.
Музыканты перешли меллстокский мост и по тенистой тропинке направились вдоль берега Фрума к церкви. Босс ждал их у церковных ворот с горячим медом и прочими припасами. Решив сначала выпить и поесть, а потом уже идти дальше, они вошли в церковь и поднялись на галерею. Там они открыли фонари, расселись вдоль степ, кто на скамейках, кто на чем, и как следует закусили. Когда умолкал разговор, сверху через потолок галереи доносилось приглушенное позвякивание и скрип старых церковных часов; звуки эти рождались и умирали в башне, и людям, одаренным воображением, порой чудилось, что именно здесь совершается ход Времени.
Покончив с едой, музыканты настроили инструменты и снова вышли на морозный ночной воздух.
— А где Дик? — спросил старый Дьюи.
Все принялись оглядывать друг друга, словно подозревая, что Дик превратился в кого-нибудь из них, а затем ответили, что не знают.
— Ну уж это, я вам скажу, подложил нам свинью мастер Дик, иначе не назовешь, — сказал Майкл Мейл.
— Небось домой удрал, — предположил кто-то, сам мало веря своим словам.
— Дик! — крикнул возчик, и его голос раскатисто загремел между тисами.
Застыв, как изваяние, он некоторое время прислушивался в ожидании ответа и, не дождавшись его, повернулся к остальным.
— Главное, третья скрипка! Был бы он тенором или подголоском, мы бы уж как-нибудь без него обошлись. Но остаться без третьей скрипки — да это, ребятки, все равно, что остаться без…
Возчик запнулся, не находя достойного сравнения.
— Головы, — подсказал мистер Пенни.
Возчик шагнул вперед, как бы в укор несерьезным людям, которые занимаются подсказками, когда их ждут более важные дела.
— Ну где ж это слыхано — бросил дело на полдороге, и только его и видели?
— Нигде, — с готовностью отозвался Боумен. (Отчего же, дескать, не сказать тех слов, которых от тебя ждут).
— Может, какое несчастье с парнем стряслось? — предположил дед Дика.
— Да нет, какое там несчастье, — без тени тревоги ответил возчик. — И куда он, интересно, свою скрипку девал? Я за эту скрипку тридцать шиллингов отвалил, да еще сколько торговался. Небось валяется где-нибудь в сырости, а испортить ее ничего не стоит, в десять минут расклеится, да какое там в десять — в две!
— И что с ним могло приключиться? — встревоженно сказал Уильям. Может, утонул?
Оставив фонари и инструменты в часовне, все двинулись обратно по берегу реки.
— Ничего с таким молодцом не сделается, — заметил Рейбин. — И причина небось какая-нибудь самая простая, только мы никак догадаться не можем. Понизив голос, он спросил таинственным шепотом: — А вы не замечали за ним, соседи, чего-нибудь такого, — может, по какой девчонке вздыхает?
— Да нет, не похоже. Он пока еще чист, как стеклышко.
— И потом, Дики говорит, что никогда не женится, — вставил Джимми, — а будет всю жизнь жить дома с мамой и с нами.
— Ну, сынок, какой парень этого не говорил!
Они дошли до дома мистера Шайнера, но там никого не было. Тогда двое музыкантов пошли к школе. В окне спальни все еще горел свет, и, хотя штора оставалась опущенной, окно было слегка приоткрыто, словно учительница прислушивалась к отдаленным звукам рождественских псалмов.
Внизу, прислонившись спиной к буку, недвижимо стоял пропавший скрипач; руки его были скрещены на груди, голова откинута назад, глаза устремлены на освещенное окно.