Поэтому я считаю, что у меня не было повода для того, чтобы сомневаться в правдивости эмиссара, несмотря на подозрения в отношении достоверности документов, которые этот генерал собирался мне передать.
Повстанцы ранее также сообщили, что их подполковник желает поговорить с нами и этого было достаточно для меня, когда я увидел сеньора Агиляра с двумя золотыми галунами, то посчитал его за офицера, одетого в соответствующую униформу.
Как только мы начали переговоры, он сообщил мне о поручении, которое исполняет и спросил меня, есть ли в отряде какой-нибудь солдат, служивший на Минданао, который мог бы его опознать.
Я ответил отрицательно и добавил, что там, в окопах, из которых он вышел, определенно было много его личных знакомых.
«Если, – сказал он, – вы сомневаетесь, что я подполковник Агиляр, я могу показать вам документы, удостоверяющие мою личность». И он вытащил большой конверт. «Не утруждайте себя» – ответил я.
Он спрятал документы и продолжил, сказав, что в его распоряжении есть пароход (мы его не видели), чтобы отвезти нас в Манилу и если мы захотим его увидеть, то могли бы указать ту часть моря, которая видна с колокольни, чтобы он мог приказать пароходу прибыть в этот район, подавая такие сигналы, которые мы потребуем, чтобы убедить нас.
Я согласился, предложив, чтобы пароход прошел мимо Конфайтеса и сделал пару выстрелов из пушек в сторону гор, но Агиляр возразил против того, чтобы тревожить осаждающих и утверждал, что на судне было только одно маленькое орудие. «Да, – ответил я, улыбаясь, – вон то, что у вас там. (указывая на пушку, что была у врага). Разве это не так?»
В конце концов мы договорились, что пароход должен явиться на следующее утро туда, куда я указал (возле Конфайтеса), и дважды выстрелить из пушки.
Я был очень озадачен. Манеры и язык сеньора Агиляра показали, что он выдающийся человек. Легкость, с которой он носил униформу, означала, что он привык к ней. Но когда, даже учитывая все это, я принял во внимание некоторые другие детали, такие как его появление сразу после отражения врага и миролюбие, с которым те же самые люди, которые не позволили высадиться недавней группе, идущей нам на помощь, теперь позволили ему приходить к нам, я не мог не колебаться, находясь в плену моих смутных подозрений.
С другой стороны, вспоминая о генерале Риосе, все это объясняло мне, почему Агиляр мог перейти к тагалогам, поскольку было ясно, что и некоторые другие офицеры последовали за Риосом и, возможно, Агиляр был одним из них.
Чтобы убедиться в том, действительно ли он принадлежал к Генеральному штабу, судя по тому влиянию, которое на него мог оказать этот вопрос, я хотел спросить его, не принято ли сейчас завязывать пояс, как прежде, но я воздержался от эксперимента, опасаясь, что он может оказаться бесполезным и ребяческим.
Хотя все это казалось фарсом, я посчитал, что они сделают что-нибудь для его выполнения и приказал тем, кто находился на колокольне, уведомить меня, если они услышат пушечный выстрел или увидят судно.
Было около десяти часов утра 30-го, когда прозвучал первый выстрел. Я поспешил на колокольню с биноклем и когда прибыл туда, то услышал второй, причем так отчетливо, что мы подумали, что он прозвучал с берега. Вскоре появился пароход. Он продвигался к согласованной точке в в прибрежных водах. Затем повернул к берегу, но вскоре снова вернулся на прежний курс.
Поначалу, под действием оптического обмана, что легко понять, если принять во внимание расстояние, отделяющее нас от моря и лес, покрывавший это пространство, мы с удивлением начали размышлять о том, что судно плывет по водам, где глубина была человеку по-пояс.
Мы там много раз купались и поэтому эти места были нам хорошо знакомы. Это, в сочетании с легкостью, с которой пароход изменил свой курс, заставило нас подозревать, что он приводился в движение руками туземцев и в подозрительности, которая доминировала над нами, мы пришли к выводу, что все это было комедией и предполагаемый пароход был всего лишь баржей, театрально закамуфлированной с целью обмануть нас. Это было настолько явным, что некоторые солдаты делали ставку на то, что дымовая труба сделана из ствола пальмы, а другие утверждали, что видят тех, кто буксирует это хитроумное приспособление.
Настало двенадцать часов и увидев, что сеньор Агиляр не появился, я сказал своим товарищам: «Враг хочет, чтобы мы не отдыхали во время сиесты, надеясь на то, что ночью нас одолеет сон и они смогут этим воспользоваться. Вы увидите, что этот подполковник не придет, пока мы не закроем дверь» (мы закрывали ее каждый день после полудня). Я приказал часовым, что если он появится, то они должны попросить его вернуться в половине четвертого, потому что я уже сплю. Так и случилось. Едва я прилег, как он появился.
Часовые сообщили ему то, что я приказал и, хотя он яростно настаивал на том, чтобы они вызвали меня, ему пришлось удалиться. Но в три часа меня уведомили, что он уже снова в поле зрения. Приказав капралу не открывать дверь, я поднялся на хоры, чтобы продолжить переговоры из одного из окон точно так же, как я сделал это накануне вечером, не высовывая головы.
Он начал с того, что спросил меня, видели ли мы пароход. «Да, сеньор, – ответил я, – но кто бы мог подумать, что мы могли бы отправиться на этом судне, взяв с собой оставшееся количество продуктов питания, боеприпасы, артиллерию и большое количество медицинских и других припасов, которые здесь хранятся».
«Что Вы, нет, – ответил он, – это не нужно отправлять».
«Тогда, что нам делать со всем этим?»
«Отдайте этой семье» (осаждающим).
«Отдать все этой семье?» – удивился я.
«Да, сеньор, да. Вы удивлены? Почему? Если бы Вы видели, сколько мы оставили в Замбоанге.»
Я повернулся к солдатам, которые стояли вокруг меня, и сказал тихим голосом: «Видите, это та же старая песня. Им нужно наше оружие».
«Может мне пристрелить его, мой лейтенант?» – спросил один из солдат, рассматривая свою винтовку.
«Ни в коем случае, – поспешил сказать я, сдерживая его, – мы можем отказаться от приема парламентеров, но мы не можем совершить убийство, которое, к тому же, может повлечь очень серьезные последствия».
Сеньор Агилар продолжал пытаться убедить меня последовать его предложению и при этом, должен признаться, в таких выражениях, что я не мог не сказать своим солдатам, как только он ушел: «Жаль, что такой человек перешел к мятежникам.»
Он спросил меня, позволю ли я ему взглянуть на церковь (и отряд), потому что видел ее фотографию в Маниле. Я отказал ему и он согласился, но с некоторым раздражением добавил, что наше упорство «ошибочно, и такое безумие может привести только к катастрофе».
«Не кажется ли вам правильным, – спросил я в заключение, -, чтобы мы позволили повстанцам войти сюда, для того, чтобы они перерезали нам глотки? Они напали на нас и продолжают делать это. Я, со своей стороны, ограничиваюсь защитой. Если мир был заключен, пусть они подадут пример, отступив первыми. Передайте генералу, что у нас достаточно продовольствия еще на три месяца.» Накануне вечером выдали последнюю рисовая пыль и осталось всего несколько банок сардин.
Затем я добавил: «Если в течение трех месяцев за нами не прибудет военное судно или испанские войска, я вынужден буду отправиться в Манилу и прибуду туда с людьми, которых я смогу спасти, сколько бы времени это не заняло, чтобы добраться туда окольными путями. которыми мне, возможно, придется пойти.»
В заключение он спросил, подчинюсь ли я в случае прибытия генерала Риоса его приказам. Я сказал: «Да, я должен буду подчиняться им без колебаний». И он ушел, оставив на земле пачку газет.
В одной из тех газет было короткое сообщение, которого меньше всего следовало ожидать, это был конец этой Голгофы.
VIIIПоследние дни
В лес.-.Подготовка. – Вынужденная стрельба. – Предельная бдительность осаждающих. – Мы совершаем мощную вылазку. – Неожиданные новости. – Должны ли мы капитулировать?. – Голосование о доверии. – Перемирие. – Требование условий. – Акт о капитуляции.
Заявляя, что я подчинялся бы приказам генерала Риоса, если он явится лично, чтобы передать их мне, меня не вдохновляла никакая другая идея, кроме как выиграть несколько дней. Я был полностью убежден в том, что они снова пытались обмануть меня, но теперь мысли, которые вертелись в моем мозгу, нашли подтверждение, когда я вспомнил, что монахи, принятые покойным Лас Моренасом, говорили о том, что по слухам генерал женился на филиппинке, а поэтому мог стать военным министром.
Я размышлял о том, что пока они обратятся к генералу, а он доедет до нас, пройдет не меньше недели, в течение которой эти люди оставят нас в покое, а также ослабят свою бдительность. Воспользовавшись тишиной, мы сможем уйти в лес, когда они меньше всего этого будут ожидать, и они найдут церковь пустой, думая, что обманули нас и мы решили сдаться.
Как только сеньор Агиляр удалился, я приказал принести пачку газет и мы начали критически сравнивать их с другими, которые у нас были. Я помню, что наиболее важным из наших сравнений было несколько копий ElImparcial, в которых мы не могли найти никаких отличий, кроме естественных при редактировании.
Мы очень удивились схожести шрифтов, точности размеров и даже качеству бумаги. Но, вспомнив о чудесной ловкости этих островитян в подражании, я сказал, приняв все это во внимание: «Поскольку у этих людей есть материал для этой цели, они посвятили себя копированию наших ежедневных газет в своей надежде, что мы проглотим их крючок».
Несмотря на наши подозрения и страхи, никто из моих людей не желал сдаваться. На этом мы и порешили, вопреки доводам разума, посчитав все эти бумаги сомнительными, пренебрегая их прочтением и не принимая во внимание их содержание, мы решили готовиться к нашему намеченному бегству.
Во-первых, я приказал, чтобы все светильники, висящие перед алтарями были сняты, а веревки, на которых они были подвешены, были тщательно подготовлены, чтобы использовать их при пересечении множества рек, которые мы непременно найдем на нашем пути. Некоторые из солдат не умели плавать и я планировал, что по достижении ручья, через который нельзя будет перейти вброд, хороший пловец переправится, взяв один конец веревки и, достигнув противоположного берега, привяжет его к дереву или скале, которые окажутся достаточно прочными, а мы закрепим ее на нашей стороне таким же образом и люди будут переправляться, держась за веревку. Другой пловец оставался бы сзади и, когда все благополучно преодолевали препятствие, отвязывал веревку и мы продолжали бы движение.