Однако Барракуде всё чаще приходилось останавливаться, чтобы дать отдых больной ноге. Проклятый пёс укусил его гораздо сильнее, чем ему показалось вначале. Он взглянул на грязное полотенце. Оно насквозь пропиталось кровью. Лишь бы добраться до места, где разделяются Большая и Малая песчаные поймы. Там можно будет остановиться и потуже завязать ногу. Идти оставалось не так уж далеко — не больше километра.
Лицо Барракуды перекосилось от злобы. Глупый пёс. Барракуду и раньше кусали звери. Он закатал рукав и взглянул на свою руку. Вот рубцы, оставленные челюстями аллигаторов, которых он забивал, вытащив на берег. Эти следы острых зубов белки, а эти — водяной крысы. Однажды на него напала его тёзка барракуда — словно бритвой полоснула по пальцам. А как-то раз его укусила змея медноголовка. Он тогда целую неделю был между жизнью и смертью. Не мог даже подняться со своего драного матраса. Просто удивительно, что ему удалось выжить.
Но этот укус в ногу был не таким, как все прочие. Его укусил пёс. Его собственный пёс. И этот укус болел как-то по-другому. Если бы Барракуда был умнее, если бы он был внимательнее и лучше понимал животных, он бы понял, в чём разница. Все остальные звери кусали его из страха, кусали, защищаясь, спасая свою жизнь. Рейнджер же укусил его, потому что он был в гневе, в ярости, потому что защищал ту, которую любил больше всех на свете. В этом и было дело. Но Барракуда не отличался большим умом и не был склонен к размышлениям. Поэтому он, прихрамывая, шёл вперёд, резко дёргая цепь и злобно бормоча себе под нос:
— Глупый пёс!
Рейнджер из последних сил плёлся за ним. Каждый шаг давался ему с трудом. Все его силы уходили на то, чтобы переставлять лапы. Одна лапа. Теперь другая. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Он задыхался. От каждого вдоха саднило в груди. Он шёл, уткнув нос в землю. Он чувствовал только один запах — крови, которая сочилась из раны на ноге Барракуды.
Но и его собственная кровь тоже капала на землю, оставляя след. След, по которому шёл котёнок Пак.
Сабина, маленькая кошечка Сабина тоже шла вслед за старым псом. Она старалась не отставать и при этом держаться на безопасном расстоянии, чтобы страшный человек не увидел её. А тот останавливался через каждые два-три шага и оглядывался через плечо на Рейнджера или нагибался, чтобы осмотреть рану на ноге. Сабина знала: если только он заметит её, то снова схватит за загривок грубыми руками. Поэтому она шла по кровавому следу, то замедляя, то ускоряя шаг, но ни на мгновение не теряя из виду пса и человека. Сабина-пантера, Сабина-пума, Сабина-львица.
Сабина. Маленькая кошечка Сабина.
Спрятавшись в кроне старого кипариса, Праматерь обвилась своим массивным телом вокруг толстой ветки и замерла в ожидании. Она ждала целую тысячу лет. Ей ничего не стоило подождать ещё самую малость. Рано или поздно Царь-аллигатор всплывёт на поверхность протоки и ответит ей на вопрос: «Где дочка?»
— Сссс-коро! — прошипела она. — Я заберу её ссс себе!
Когда Барракуда наконец дошёл до того места, где разделяются две сестры — Большая и Малая песчаные поймы, укушенная нога стала пульсировать от боли. Он сунул руку в карман джинсов, вытащил фляжку с ромом, отвинтил крышку и сделал большой глоток. Он привык к рому, который часто заменял ему завтрак, обед и ужин. Изрядная доза рома приглушит боль от собачьего укуса. Он утёр рот ладонью и с силой потянул цепь. Он не спал со вчерашнего дня, и его изрядно утомил долгий путь от покосившегося дома до места прощания двух сестёр — Большой и Малой песчаных пойм.
На берегу илистой протоки высился старый чёрный кипарис. Барракуда много раз сидел здесь, под этим самым деревом, привязав пирогу к какой-нибудь коряге, торчавшей из мутной воды. Кипарис рос на болотистом берегу метрах в пяти от воды. Подходящее местечко для засады. Здесь он и будет поджидать Царя-аллигатора. Ему надоело мокнуть и мёрзнуть под дождём. Под деревом можно укрыться от непогоды. Барракуда подтащил пса к самой кромке воды.
— Сидеть! Слышишь, ты, глупый пёс? — скомандовал он, и вконец обессиленный Рейнджер тяжело опустился на размокшую землю.
Барракуда же пошёл к дереву, держа в руке конец цепи.
Такой человек, как Барракуда, разумеется, не мог отправиться на болота без ружья. Ружьё было его главным богатством и единственным, что ещё связывало его с цивилизацией. Он потянул за ремень и снял ружьё с плеча, потом сел, прислонившись спиной к толстому стволу, и положил ружьё рядом. Без солнца трудно было определить время, но Барракуда знал, что ему придётся долго ждать, пока гигантский аллигатор всплывёт на поверхность. Аллигаторы обычно охотятся по ночам.
Что же, он готов к долгому ожиданию. Он обмотал цепь вокруг дерева и взглянул на Рейнджера, который лежал возле воды. «Отличная приманка, — подумал он. — И отличный план».
Да, он придумал отличный план.
Бросив ещё один взгляд на измученного пса, он сказал себе:
— Отлично! — И, отхлебнув ещё рома, снова прислонился к кипарису. — Отлично, — пробормотал он, закрывая глаза.
Рейнджер не слышал его. Каждая клеточка его тела ныла от боли. Раскрыв пасть и высунув распухший язык, он судорожно глотал воздух. Его нос был разбит и залит кровью. Рейнджер знал, что рано или поздно к берегу подплывёт аллигатор. Раньше ему доводилось видеть, как Барракуда охотился на аллигаторов, как привязывал у протоки какое-нибудь животное для приманки — точно так же, как теперь привязал его. Рейнджер знал, что запах крови рано или поздно привлечёт сюда свирепого хищника. Ну и пусть. Он только надеялся, что всё произойдёт очень быстро. Как и человек под деревом, старый пёс тоже закрыл глаза и стал ждать.
Пёс, которого избили до крови. Пёс, который прошагал несколько километров на дрожащих, непослушных лапах. Пёс, который был едва жив от боли. Пёс, который, задыхаясь, с трудом глотал воздух. Пёс, который, наверное, заслужил хоть каплю сострадания. Пёс, всегда хранивший верность тем, кого он любил, и даже хозяину, которого любить было не за что. Пёс, никогда не жаловавшийся и честно делавший своё дело, наверное, заслужил хоть малую толику любви? Ему было нужно так мало! Немного сочувствия, немного утешения.
Когда человек под деревом крепко заснул, Сабина выскользнула из своего укрытия и тихонько подошла к Рейнджеру. Она потёрлась лобиком о его окровавленную морду, слизнула кровь с разбитого носа. Она прижалась к нему и замурлыкала прямо в его длинные шелковистые уши. Она любила его так крепко. Так сильно. Если бы она могла хоть чем-то ему помочь…
Рейнджер попытался приподнять голову и лизнуть её своим длинным языком. Но это было ему не под силу. Он хотел сказать ей, что нужно скорей уходить, немедленно бежать отсюда. Что здесь нельзя оставаться ни минуты, что это слишком опасно. Он знал, что должен сказать ей это, но не мог. Вместо этого он слушал её ласковое мурлыканье, и этот звук немного приглушил нестерпимую боль.
И вдруг он услышал ещё один звук — тихое жужжание. Похоже на пчелу, только нежнее. Он с трудом приоткрыл опухший глаз. Колибри! Среди косых струй дождя птичка сверкала, словно крохотная радуга.
Рейнджер вздохнул и снова положил голову на лапы. Прямо возле его уха раздавалось мурлыканье Сабины.
Обвившись вокруг самой высокой ветки, Праматерь взглянула вниз. Человек! Сидя в глиняном горшке она поклялась страшной клятвой держаться как можно дальше от людей. И вот пожалуйста: человек сидит прямо под её деревом. В животе у неё урчало от голода, но человек был слишком велик даже для её мощных челюстей. Ничего, она подождёт. Наверняка вскоре появится какая-нибудь более подходящая добыча — помельче и без такого отвратительного запаха. Она подождёт. Терпения ей не занимать.
Едва Пак добрался до места, где разделяются Большая и Малая песчаные поймы, как сразу заметил колибри, которая парила прямо напротив него. Она то спускалась вниз, то взмывала вверх, вычерчивая причудливые зигзаги, словно крохотная блестящая молния на фоне сплошной пелены дождя. Колибри. Она была так близко от него, что он слышал, как трепещут её крылышки.
Он бежал вслед за ней как зачарованный. Сверкающая птичка, словно искорка, вспорхнула на ветви кипариса. Всем известно, что кошки забывают про всё на свете, стоит им увидеть что-нибудь блестящее, сверкающее. Даже Пак, спешивший по кровавому следу, не был исключением. Порхающая искорка околдовала его, и он устремился вслед за ней. Но стоило ему влезть на дерево, как птичка исчезла. Пак посмотрел вниз. Шёрстка его вздыбилась, и он сердито зашипел.
Внизу, под деревом, прислонившись к толстому стволу, сидел Барракуда. Пак почувствовал, как в нём закипает гнев. Сверкающими глазами он смотрел на злого человека, который грубо схватил его и сунул в отвратительный мешок, пропахший тухлой рыбой и старыми костями. И тут он заметил у него на ноге кровоточащую рану. Значит, та, другая, кровь была кровью Барракуды.
Потом Пак увидел знакомую ржавую цепь. Она была обмотана вокруг ствола кипариса, а чуть подальше, метрах в пяти, у самой кромки воды он увидел старого пса и серебристую кошечку. Да, это были они! Рейнджер! Сабина! Его сестричка!
Вот сейчас он спрыгнет с дерева и подбежит к ним! Он лизнёт Рейнджера в его длинные шелковистые уши, потрётся лобиком о мордочку Сабины, вылижет ей носик, ушки и полосатые щёчки. Сейчас, сейчас…
Он изогнулся, готовясь к прыжку, как вдруг вспомнил: там внизу Барракуда.
Под деревом сидит Барракуда, а рядом с ним ружьё. Шёрстка на спине котёнка снова вздыбилась. Надо было попасть к Рейнджеру и Сабине, не разбудив Барракуду. Но как это сделать?
Он залез повыше и улёгся на ветку, чтобы получше сориентироваться. Он не видел, что на соседней ветке расположилась Мокасиновая Праматерь, не видел её блестящую чешую, такую чёрную, что она отливала синевой, не видел, как змея начала медленно раскручивать кольцо за кольцом, сползая с толстой ветки. Он видел только Сабину, Рейнджера и страшного человека под деревом.