— Кахоа[19].
Я стою разинув рот.
— Что вам угодно?
Я ждала, что увижу маркизского татуировщика с повадками массажиста, точную копию колоссов весом в сто двадцать кило, которые разъезжают по острову на внедорожниках «тойота», а руки у них как стволы баньяна. Но передо мной стоит приветливый мужчина ростом метр восемьдесят, стройный, как чистокровный конь, с мускулами тонкими, как лианы. В белом халате. Улыбается, точно доктор Хаус. Глаза кошачьи. Скромная и элегантная татуировка на шее под бритым блестящим черепом.
До чего хорош!
Меланезийский тип с добавкой всего лучшего, что есть на каждом из тихоокеанских островов: гавайское спокойствие, австралийская элегантность, аура острова Пасхи и маркизская мужественность.
— Мм… — Ну и дура, он застал меня врасплох! — Я… я… авторка… — Тупо упираю на феминитив, полная идиотка! — Я… я пишу путевые заметки… Мне надо написать главу об искусстве татуировки, и я подумала, что…
Мистер Архипелаг продолжает разглядывать меня с головы до ног. Я жалею о том, что на мне так мало одежды. Мои шорты внезапно кажутся мне коротковатыми, рубашка — слишком просвечивающей. Я убеждаю себя, что он, истинный профессионал, всего лишь оценивает мою голую кожу как заурядный пергамент, который надо разрисовать. Он проходит передо мной, обдавая запахом имбиря, закрывает дверь.
На задвижку.
И мне сразу становится страшно.
Никто не видел, как я сюда вошла, никто не знает, что я здесь. Обрывки разговора, заголовки крупными буквами прокручиваются у меня в голове, стирая все прочие картинки.
2001 год. Париж. Пятнадцатый округ. Две девушки, татуированные, изнасилованные и убитые. Обвиняемый — татуировщик, звали его Метани Куаки, родом с Маркизских островов, в конце концов бесследно исчез.
Я лихорадочно прикидываю, сколько лет может быть стоящему передо мной татуировщику.
Около сорока?
Он молча закрывает ставни единственного окна.
Комната погружается в темноту, лишь из-под двери другой комнаты, той, откуда вышел татуировщик в белом халате, пробивается свет.
Около пятидесяти?
Мои пальцы сами собой стискивают красные зерна ожерелья, которые должны меня защитить. Я знаю, что должна действовать решительно, как положено детективу, с профессиональной уверенностью, не сомневаясь, что я отсюда выберусь, но мной овладевает паника, и я не способна ей сопротивляться.
Мягко, но настойчиво подталкивая в спину, татуировщик направляет меня в соседнюю комнату. Темнота меняет черты его лица, он поворачивается к дермографам, скальпелям, пинцетам, традиционным перламутровым гребням, акульим зубам, черепаховым панцирям, молоткам черного дерева… Его маска любезного коммерсанта превращается в оскал недовольного психопата.
Мое сердце — лежачий камень. Моя плоть — кусок замороженного мяса. Моя кожа — обломок сухого дерева, источенный насекомыми.
А если это он — убийца?
Дневник МаймыМетани Куаки
Ждать, пока это высохнет…
Уж лучше бы я продолжала нанизывать ракушки.
С тех пор как я произнесла имя Фарейн, мой капитан будто язык проглотил. А я ведь ничего обидного ему не сказала, я только отметила, слово в слово: ты как-никак должен оберегать свою жену.
В это все упиралось? Оберегать Фарейн?
Вообще-то да, если задуматься, — то, как полицейская майорша устранилась от расследования, выглядело странно. Как могла она, настолько властная и профессиональная, предоставить мужу всем руководить? Просто потому, что ее имя в списке подозреваемых? Она почти не возражала! А ведь именно ее завещание нашли в постели Титины.
Я повернулась к капитану:
— Тебе не кажется, что пришло время посвятить во все твою верную помощницу? Рассказать мне про твою жену?
Я уже приготовилась к тому, что придется долго торговаться. Но не пришлось. Моему капитану явно хотелось скинуть с себя тяжелый груз.
— Согласен. Не будешь меня перебивать? Обещаешь? Дашь договорить?
— Обещаю!
Янн устроился в изголовье, подсунув под спину подушку, и начал рассказывать.
— Это произошло в 2001 году. Ты слишком молода и живешь слишком далеко оттуда, ты не можешь помнить это дело. Все началось с того, что на улице Лаканаль в пятнадцатом округе Парижа нашли труп восемнадцатилетней студентки, Одри Лемонье. Девушка была изнасилована, потом задушена. Несколько недель спустя было найдено еще одно тело, на этот раз на улице Фавориток, меньше чем в пятистах метрах от первой жертвы. Двадцатилетняя Летиция Скьярра тоже была изнасилована и задушена. Разумеется, следователи связали эти два убийства, но уверенности не было. В Париже полиции каждый год приходится заниматься сотней убийств, в среднем они совершаются раз в три дня, а заявлений об изнасиловании поступает более шестисот. Не было ровным счетом ничего — ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни свидетелей, никаких доказательств, что речь могла идти об одном и том же убийце. Жертвы не были знакомы между собой, Одри училась на подготовительных курсах, хотела стать медсестрой, Летиция работала официанткой в ресторане на бульваре Гренель. Если сопоставить показания близких, на первый взгляд получается, что девушки никогда нигде не пересекались.
Несмотря на свое обещание, я не вытерпела:
— Побыстрее, капитан, так где нашли связь?
— Сейчас, я к этому как раз подошел. На самом деле следствие могло опираться только на одну подробность, общую для двух убитых девушек, — обе недавно сделали татуировки. Меньше полугода назад. У Одри Лемонье был маркизский крест на лопатке, у Летиции Скьярра — маленькая черепашка на руке. Но и это ничего не доказывает, у каждого пятого француза есть татуировки, к тому же Одри и Летиция никому не называли имени своего татуировщика, с которым, скорее всего, расплатились наличными, поскольку на их банковских карточках никаких следов списаний не обнаружено. Ничто не позволяло утверждать, что они обращались к одному и тому же татуировщику, за исключением одной детали…
— Эната?
Янн посмотрел на меня с восхищением.
— Вот именно! Эната. Скромный маркизский символ, три-четыре черточки, почти подпись. Под маркизским крестом Одри и черепашкой Летиции.
— Перевернутый?
— Да, перевернутый. Но об этом я узнал только вчера. Расследование убийств Одри Лемонье и Летиции Скьярра — полицейские неизменно называли это делом татуировщика из пятнадцатого округа — топталось на месте, и СМИ давно потеряли к нему интерес. Считалось, что убийства так и останутся нераскрытыми. До тех пор, пока 29 ноября 2004 года не была совершена попытка изнасилования еще одной молодой женщины, Дженнифер Карадек, двадцати одного года, которая около полуночи шла к себе домой по улице Круа-Нивер. Она отбивалась, кричала, в окнах зажегся свет, нападавший убежал… но напоролся на полицейский патруль, который и задержал его на улице Мадемуазель, у сквера Сен-Ламбер. Пойман с поличным! Имя задержанного — Метани Куаки. Татуировщик с Монпарнаса. Его имя было в списке профессионалов, которых полиция опрашивала после убийств Летиции и Одри, среди десятков других.
Мой капитан сделал паузу, как будто у него в горле пересохло, оттого что он так долго говорил. Он же не мог бросить меня, чтобы пойти попить! Я дернула его за рукав, чтобы он не молчал.
— Эта Дженнифер его знала? Она делала у него татуировку? Энату?
Ну все, он двинулся дальше.
— Нет… У Дженнифер не было Энаты. И вообще никаких татуировок. Никакой связи между Метани Куаки и двойным убийством установить не смогли. Его приговорили к четырем годам строгой изоляции за нападение с целью изнасилования. Он отбыл наказание в тюрьме Френ, потом вернулся на родной остров, на Хива-Оа, на Маркизы.
На Маркизы? На Хива-Оа? Мой родной остров! Не сводя глаз с вершины горы Теметиу за окном бунгало, заставляю себя спросить ровным голосом опытного следователя:
— Это все?
Янн закивал, как марионетка.
— Это все. Объясняя свой поступок, Метани Куаки признался следствию, что после того, как его бросила подружка, страдал жестокой депрессией, и это подтверждено психиатрами.
— А твоя жена какое к этому отношение имеет?
— Ты ведь уже догадываешься? Это она вела расследование с первого дня, расследовала убийство Одри Лемонье, затем Летиции Скьярра и, наконец, нападение на Дженнифер Карадек. Фарейн уверена, что Одри Лемонье и Летицию Скьярра убил Метани Куаки. Не буду грузить тебя подробностями, это почти двадцать лет расследований, десятки коробок с документами, которых я не читал, я знаю об этом деле только то, что могла рассказать мне Фарейн, но она о нем говорила, можешь мне поверить, она на нем помешалась. Это он, твердила она мне каждый вечер за ужином, приглушая звук телевизора, чтобы я мог сосредоточиться, это он, я знаю. У нее не было никаких формальных доказательств, а только совокупность улик: анализ психологов, где он был представлен маниакально-депрессивным психопатом, чье психическое равновесие было нарушено с тех пор, как его бросила подружка; отсутствие у него алиби на те вечера, когда было совершено нападение на Одри и на Летицию; близость мест преступления на левом берегу в Париже и, само собой, маркизские татуировки.
— Куаки подписывал все свои татуировки перевернутым Энатой?
— Конечно, нет, иначе связь с жертвами была бы очевидна. Невозможно было с уверенностью заявить, что татуировки Одри Лемонье и Летиции Скьярра — его рук дело. Избавлю тебя от противоречивых результатов экспертиз использованных чернил и оставленных иглами следов. Фарейн все время утыкалась в одну и ту же стену: все указывало на Метани Куаки, сумма совпадений вела к очевидности, но не было ни одного достаточно веского доказательства. Дело об убийствах Одри и Летиции в конце концов было отправлено в архив, но, сама понимаешь, Фарейн от него не отступилась. Она продолжила расследование, убежденная в том, что как только Куаки будет освобожден, на свободе окажется насильник-психопат. Ее поддерживали родственники обеих девушек. Одри снимала квартиру вместе со студенткой-ровесницей, подругой детства, забыл, как ее зовут, но она создала комитет поддержки. И еще отец и мать Летиции и люди с севера, кажется, из Мало-ле-Бен.