— Только в восьмидесятых годах началось наше возрождение, население стало расти, мы снова стали петь, танцевать, говорить по-маркизски, делать татуировки, устраивать фестивали, принимать туристов. Сейчас на Маркизских островах десять тысяч жителей, две тысячи из них — на Хива-Оа, и это все еще в десять раз меньше, чем было до прибытия европейцев. От того острова, который они открыли, не осталось ничего. Все вернулось в первозданное состояние… Места тапю, священные камни, на каждой горе, в каждой долине. Будто зарытая ценная руда. Забытый источник, такой же мощный, как Эйва на планете Пандора, это чтобы дать тебе представление о силе маны. Энергия в чистом виде! Туристам и сотой доли не показывают, ты сможешь рассказать об этом в своей книге. Посмотри, на чем ты сидишь.
Я вскакиваю как ужаленная.
Мануари показывает мне впадинки на замшелом камне. Присмотревшись, различаю вырезанную на нем птицу.
— Петроглиф! На острове их тысячи, надо только уметь искать…
Петроглифы. Татуированные камни! Отличный переход. Я осторожно закидываю удочку:
— А это правда, что татуировки придумали на Маркизских островах?
Мой пылкий гид улыбается во все свои безупречные зубы.
— Думаю, доисторические люди делали себе татуировки задолго до нас, в эпоху неолита. Но мы, островитяне, придумали слово. Тату. И нигде больше не найти было таких утонченных рисунков. До тех пор, пока всякие татуировки не запретили, в 1860-м — и по 1970-й! Все традиционные мотивы могли быть утрачены навсегда с уходом последних татуированных предков. В течение столетия думали, что так и случилось, пока не нашли странную книгу «Жители Маркизских островов и их искусство», написанную немцем по имени Карл фон ден Штайнен, который описал, зарисовал и сфотографировал во время своего пребывания на островах в 1897 году сотни символов со всех островов и из всех долин. Продолжение истории тебе известно, мода на маркизские татуировки стремительно распространилась в девяностые. Сегодня маркизские мотивы — самые известные в мире татуировки и служат логотипами повсюду на планете.
— Danke schön, Herr Steinen![21]
Не самая удачная попытка пошутить…
Мануари смотрит на меня так, будто я спятила.
— Не думаю. Может быть, лучше бы все ушло с последними предками. Татуировки не опознавательный знак для городских рэперов, не рисунок для майки троеборца или доски для серфинга, не логотип для кроссовок. Татуировка — это сакральный, сексуальный акт, всесторонний социальный ритуал. Татуировка — это мана! Вот что я предлагаю в своем кабинете — опыт, а не напоминание об отпуске.
Мануари наконец умолкает и снова принимается рассматривать мои голые ляжки, голые руки, мою шею, мои щеки… Я не различаю в его взгляде ни малейшего влечения к моей гипотетической женственности, он разглядывает меня как обычный кусок нетронутой плоти, на которой можно рисовать.
— Тебе этого хочется?
Послушай, доктор Хаус, мне казалось, твоя лавочка сегодня закрыта? И еще я припоминаю, что правительство запретило татуировки, потому что это было связано с человеческими жертвоприношениями… Я незаметно смотрю на часы — почти полдень, мне надо вернуться в пансион к обеду, иначе Янн до конца недели будет держать меня там взаперти. Впрочем, может быть, полицейские с Папеэте уже добрались. А жаль, я охотно углубилась бы в беседу с татуировщиком, разделив с ним попои, но мне надо бежать. И я с глупой улыбкой отвечаю:
— Почему бы и нет, мне очень нравится этот символ, Эната.
Мануари заводится с пол-оборота.
— Сам по себе он ничего не означает. Татуировка — это рассказ, алфавит, все равно что китайские иероглифы. Эната — всего-навсего одна буква, одна нота, он имеет смысл лишь в соединении с тем, что его сопровождает, и в зависимости от того, где и как он размещен.
— Мне бы хотелось перевернутого, — уточняю я.
Горящий взгляд словоохотливого гида тут же скрывается за маской сдержанной ярости. Маска охотника. Недостает только копья и болтающегося на груди ожерелья из кабаньих зубов.
Он прекрасен и вместе с тем ужасен.
Что я такого сказала?
— Не знаю, стоит ли. У перевернутого Энаты есть определенное значение. Он… Он обозначает… врага.
Врага.
Какого врага?
Мне это ничего не дает. Каким образом жертвы этого Метани Куаки, насильника из пятнадцатого округа, могли оказаться врагами человека, который напал на них и задушил? Я уверена, что есть что-то еще, другое значение. Значение, о котором догадался Пьер-Ив, разбрасывающий свои камешки, будто зловещий Мальчик-с-пальчик.
Без пяти двенадцать.
Ничего не поделаешь, я хочу, чтобы он признался, а времени на тонкие намеки у меня не остается.
— Кстати, насчет татуировок, моя подруга набила себе татуировку с Энатой, здесь, на острове, много лет назад, мастера звали… — Делаю вид, будто припоминаю. — Э-э… Метани… Метани Куаки. Может быть, вы его знали?
Я слишком затягиваю паузу, произнося это имя, Метани Куаки. И сразу это понимаю.
Понимаю и то, что Мануари его знает, но больше ничего не скажет.
Здесь, кроме тату, придумали и другое слово — тапю.
Что за дура, что за сыщица-неудачница! Свое первое расследование в одиночку я провалила! К сожалению, эта глава в моей океанской бутылке закончится большим вопросительным знаком.
Мануари уже разворачивается, вежливо, но непреклонно. Задница у него очень красивая, и я никогда не узнаю, есть ли на ней татуировка.
Ну хоть к обеду не опоздаю.
Дневник МаймыРадиомолчание
— Чем они занимаются?
— Полицейские уже должны быть здесь!
— Сколько можно, тело Титины нашли больше пяти часов назад.
Разговоры за столом у Танаэ пересказать нетрудно, они все крутились вокруг единственного вопроса: почему полицейские из Папеэте все еще не появились? Последний самолет приземлился в час дня, и в нем не было ни одного пассажира в форме.
Честно говоря, меня это тоже удивило. Каждый, вернее, каждая исполнила свою арию. Начала мама:
— Янн, есть какие-нибудь новости? Ты им перезвонил? Они сказали, в котором часу приземлятся?
Мой капитан после короткой паузы ответил:
— Да, я все время звоню, не даю им покоя. По самой последней информации, борт ACJ318 с полицейскими направили на острова Гамбье — на острове Мангарева буйно помешанный взял в заложники половину своей семьи. Им это дело показалось более срочным по сравнению с семидесятилетней старушкой, которую не воскресить.
Мама возвела глаза к небу, запрокинула голову и выпятила бюст, как будто боги могли дрогнуть при виде ее декольте. Элоиза рисовала паутину на бумажной салфетке. Клем придвинула себе стул и села. Она опоздала и прибежала запыхавшаяся. Фарейн тоже пришла с опозданием, одновременно с ней. Янн ничего не сказал. Все собрались вокруг стола, в том числе Танаэ и обе ее дочери, и он, должно быть, подумал, что они были вместе, что его указания — не оставаться в одиночестве — выполнены. Я-то знаю, что это не так.
Клем уходила поработать, может, спускалась в деревню для расследования, хотя эта упрямая ослица точно скажет, будто всего лишь собирала материал для своего романа. Что она приняла все необходимые меры предосторожности. Ну то есть это я так предполагала, я не успела с ней поговорить, мы только многозначительно друг дружке улыбнулись, показывая этим, что все в порядке. Фарейн-майорша тоже сослалась на то, что ей хотелось побыть в тишине. Может, читала и перечитывала «позаимствованную» у ПИФа рукопись «Земля мужчин, убийца женщин» в поисках новых улик?
Тайна, радиомолчание и полная чушь.
После того как Янн объяснил отсутствие полицейских, за столом больше никто или почти никто не разговаривал. Блюдо с карри из махи-махи, чудовищной зеленой рыбы с синим гребнем, передавали без единого слова. К нему едва притрагивались, а Танаэ не осмеливалась уговаривать.
Настроение было такое, будто это последний обед и нас всех должна была прикончить отрава.
Я слишком резко отодвинула стул, встала, стараясь выглядеть естественно, забрала салатник с белым рисом и унесла его в кухню, напоследок взглянув на Клем, потом на Янна.
Капитан, когда мама спросила тебя насчет полицейских из Папеэте, ты слишком долго молчал.
Что ты задумал?
Янн
Янн провожал Майму глазами до тех пор, пока та не скрылась в кухне. Он знал, что у нее за план: забрать после обеда у кого вилку, у кого — нож, у кого — ложку, чтобы получить хорошие, четкие отпечатки пальцев каждой.
И кто-то из сидевших за столом непременно окажется убийцей.
Майма ни о чем не догадывалась!
Стремительная, бесстрашная, дерзкая девчонка. Янн вспомнил последний, самый бестактный вопрос Маймы. Прости, но ты уверен, что проспал с ней всю ночь? Он ничего не ответил. Он и так сказал Майме слишком много.
Да, он-то всю ночь провел с Фарейн. Но она около двух выходила на террасу, чтобы почитать эту самую рукопись. Он немного полежал без сна, потом уснул. А когда проснулся, Фарейн была в постели. Она вполне могла успеть встретиться с Пьер-Ивом Франсуа в хижине мэра… Янн долго прокручивал различные гипотезы и приходил все к одному и тому же выводу: камешек с перевернутым Энатой мог быть адресован только Фарейн. Было ли это игрой? Вызовом? Угрозой, смысл которой могли понять только они, Пьер-Ив и Фарейн, спорившие из-за рукописи?
По сути, все просто. Фарейн украла рукопись у Пьер-Ива, дальше — напряженность, запугивание, тайное свидание вчера ночью, рыбак Камай оказался свидетелем их ссоры, ты хотела знать правду — теперь знаешь. Говорил ли писатель о расследовании или о романе, который он присвоил? Что произошло потом?
Майма вернулась из кухни с фруктовой корзинкой. Двигаясь через зал, она прибавила шаг, потом замедлила перед драгоценной черной жемчужиной Мартины, по-прежнему висевшей на том же гвозде, что и фотография Бреля. Украшение за двести тысяч тихоокеанских франков болталось, будто обычная побрякушка из ракушек, и никто, похоже, в этой тягостной обстановке не обращал внимания на то, что здесь, только руку протяни, целое состояние. Странно… Какое место занимала в головоломке эта деталь?