Янн вызывается ответить.
— Она умерла.
— Вот как…
Нос уменьшается. Серван отхлебывает кофе, нос снова вырастает, почти упирается в экран.
— Надо сказать, в ее возрасте… Такое далекое путешествие.
— Ее убили, — уточняет Янн. — Вчера ночью.
— Вот как…
Я снова восхищаюсь спокойствием Янна. Он так же спокойно вел машину и целовал меня. Никогда бы не подумала, что у этого жандарма могут быть такие стальные нервы.
— Мы ждем полицейских с Таити. Я пока исполняю их обязанности и…
— Отлично, Крюшо[23], отлично. Но я хочу почитать что-нибудь поинтереснее протокола вскрытия… Дайте мне Пьер-Ива.
На этот раз решается заговорить Мари-Амбр.
— Мы не знаем, где он. Мы знаем только, где он был… ночью… и больше ничего.
Мне кажется, Серван сейчас взорвется. Ее нос крупным планом становится похожим на собачий, она будто принюхивается к людям по ту сторону экрана. Но она спокойно ставит чашку, спрашивает:
— Знаете, о чем писал Мелвилл? — И, немного выждав, чтобы посмотреть, какое впечатление на нас произвел ее вопрос, продолжает: — Герман Мелвилл написал свой первый бестселлер на Маркизских островах. Впрочем, и единственный прижизненный. «Тайпи». Он говорил, что настоящий каннибал — это остров, а не его жители, потому что он поглощает вашу душу. Так что подумайте над этим, девочки. И выдайте мне такой бестселлер, чтобы Джек Лондон, Стивенсон и Пьер Лоти выглядели рядом с этим авторами Lonely Planet[24]. Писатель, который играет в прятки, убийца старушек, свободно разгуливающий по острову, — только не говорите, что вам этого мало.
Мы переглядываемся, совершенно пришибленные.
— Эй, не делайте такие лица. Если бы я все это устроила на острове Ре[25], уже всех вернула бы обратно, так что пользуйтесь, пока можно! И пишите! А что касается материальной стороны, то присмотри, дорогая Амбр, чтобы хозяйка вашего пансиона не поставила мне в счет полную неделю за Мартину Ван Галь. Подкупить половину гонкуровской академии мне обошлось бы не дороже, чем ваша вылазка!
Я медлю, не решаясь открыть рот и возразить, и Мари-Амбр меня опережает. Мигом протрезвев.
— Может, пора уже поговорить начистоту? Серван, вам эта поездка ничего не стоила! Не забывайте о том, что плачу за все я. Перелет, гостиница, еда…
— Знаю, прелесть моя, — перебивает ее издательница. — Пьер-Ив так настаивал, литературная мастерская на краю света, и тебе даже за мой билет на самолет платить не придется, дорогая Серван, как я могла ему отказать? Он так гордился тем, что нашел красивую и очень богатую полинезийскую меценатку… А то с чего бы его понесло на Хива-Оа?
Вот это да!
Как и все остальные, я поворачиваюсь к Мари-Амбр. Еще одна маска сброшена. Так, значит, это она за все платит! Я лихорадочно соображаю. Пьер-Ив Франсуа хотел полететь на Маркизские острова, чтобы закончить рукопись романа, вдохновляясь делом маркизского татуировщика из пятнадцатого округа, но Серван Астин, похоже, об этом ничего не знает. Чтобы уговорить свою издательницу, он сделал так, чтобы Мари-Амбр все это проспонсировала… потому что она его любовница? Какое еще может быть объяснение? Разве что Мари-Амбр как-то связана с этим татуировщиком и расставила ловушку писателю и всем тем, кто более или менее в этом деле замешан?
Мари-Амбр пытается что-то сказать, но Серван не дает ей ответить.
— Впрочем, что касается билетов, хочу тебе напомнить, что за все платила я, так что не забудь прислать мне деньги, и, если можно, не двухмоторным самолетом. — Серван Астин внезапно расплывается в улыбке. — Девочки, мы, должно быть, надоели вам со своими мелкими финансовыми проблемами… Не знаю, которая из вас сегодня ночью будет спать с Пьер-Ивом, но пусть расцелует его от его любимой издательницы, и пусть он позаботится о своей будущей рукописи!
Я вижу, что Янн хочет заговорить, о чем-то спросить, наверняка про Мартину, или про ПИФа, или про дело татуировщика, о котором издательница, похоже, ничего не знает, но в эту самую минуту перед экраном появляется серый шерстяной комок, невозможно разобрать, кто это — кошка, пудель или кролик. И мы все слышим, как Серван — подумать только, у нее может быть такой нежный голос, она умеет не орать, а просить — говорит: не надо, Биби, не надо, не трогай лапками клавиатуру.
И тут связь прерывается.
Дневник МаймыТи… кто?
Мы с Танаэ возвращались в пансион, и я донимала ее вопросами.
Кто сделал этого тики с цветами?
Собственно, и четырех других тоже?
Ты же должна это знать! Ты со всеми на острове знакома. Они здесь все с тобой в родстве.
Танаэ все отрицала. Ничего она не знает, ни о чем понятия не имеет, никогда не слышала про этих тики, пока они вдруг не выросли, как грибы, в один прекрасный день, никогда не видела Мартину до того, как она три дня назад вместе с остальными вышла из самолета в аэропорту Жака Бреля.
Ага, конечно!
Я не верю тебе, Танаэ. Я тебе не верю!
На аллее стояла «тойота-такома». Значит, они уже вернулись и, скорее всего, уже связались с ненормальной издательницей. Я замедлила шаг, хотела еще подумать. Этот цветочный тики доказывал, что Титина была как-то связана с Маркизскими островами. Как и Фарейн, которая расследовала дело убийцы из пятнадцатого округа. Как и мама, которая вышла замуж за островитянина. Оставались Элоиза и Клем… Но Клем была как-то связана с Мартиной, раз держала у себя ее фотографию.
Какая могла быть между ними связь?
Мать и дочь? Я прокрутила в голове все, что рассказал Янн — убийца-татуировщик, вернувшийся на Маркизские острова, его парижская подружка, про которую никто ничего не знает, убитые Одри и Летиция. Янн коротко упомянул родителей Летиции Скьярра, ее маму, которая осталась одна, и еще лучшую подругу Одри Лемонье. Матери Летиции должно быть около семидесяти… Подруге Одри — около тридцати…
Клем? Мартина? Может, это они и есть?
А Элоиза ко всему этому какое отношение имеет? Связано ли это как-то с двумя детьми, по которым она, похоже, даже на Хива-Оа носит траур. А папа у них имеется?
Где-то в голове у меня загорелась сигнальная лампочка.
Одно-единственное слово — папа.
Я затолкала его как можно дальше, чтобы не расплакаться.
Только одному человеку я могла бы все рассказать.
Клем.
Моя бутылка в океанеГлава 16
Мари-Амбр принесла к ужину бутылку ананасового вина. Как и все другие постояльцы «Опасного солнца», я слежу за каждым ее движением. Майма тоже, она стоит рядом со мной, устремив на мать отсутствующий взгляд.
— И что с того? — оправдывается полинезийская миллионерша. — Ну да, это я оплачиваю ваше путешествие, пребывание, еду, тартар из тунца, варенье из папайи и фисташки. Это сделка с ПИФом и его издательницей, вам не на что жаловаться. Я вам даже выпивку поставляю!
И уходит за штопором.
Мне хочется ответить ей: «Никто и не жалуется, Мари-Амбр. Никто. Просто нам хотелось бы об этом знать…»
Чпок!
Амбр нашла штопор и теперь наполняет наши бокалы желтым вином.
— Ну, выпьем за Маркизские острова!
Наливает на донышко Майме, но та пить отказывается, как и Элоиза.
Я редко пью спиртное, но на этот раз не могу устоять. Может, из-за нагромождения драматических событий? Вот так и становятся алкоголиками? Когда интенсивность жизни сильно возрастает?
Мы молча пьем. Что же, только алкоголь, любовь и смерть сближают меланхоликов?
Танаэ, По и Моана уже несут тарелки. Мы рассаживаемся за столом, Майма — рядом со мной, Янн — с Элоизой. Я догадываюсь, о чем все думают.
Бедняжка Фарейн! Она сидит в конце стола со своим бокалом вина, крутит в руках телефон с датским флагом, зациклилась на истории убийцы-насильника, которой вот уже двадцать лет, — и скоро у нее на голове рогов вырастет столько же, сколько у всех коз в Пуамау вместе взятых. Против прекрасной Элоизы бедняжке Фарейн не выстоять.
Я вспоминаю поцелуй Янна, его железные мускулы, его твердый член, прижимающийся к моему животу, свою пощечину — я ему крепко влепила, сильнее волны.
Они все ошибаются!
Я вспоминаю, каким нечистым взглядом он смотрит на меня со вчерашнего дня, с подозрением и вожделением одновременно. Я понимаю, Янн ломает комедию с Элоизой, чтобы вернее их обмануть, чтобы заставить меня ревновать. Потому что даже если я всего-навсего романистка-авантюристка, которая с десятилетнего возраста не носит юбок и зациклилась на своей океанской бутылке, которую точно никто никогда не издаст, — но стоит мне захотеть, и Янн будет спать со мной. Против меня Элоизе с ее платьями в цветочек и ее манерами дивы не выстоять!
Посреди ужина хлынул ливень. Внезапный и оглушительный. Дождь лупит по пластиковому навесу, капли подскакивают на банановых листьях, будто на металлических пластинах, завтра утром, когда все успокоится, покажется странным, что столько плодов и цветов удержалось на ветках.
Довольно долго мы друг друга почти не слышим, до тех пор, пока тропический ливень не стихает и не превращается в морось.
Когда дождь почти смолкает, Танаэ решает помешать нам обсуждать убийство, пропавшего и полицейских с Папеэте, которые точно не появятся до завтрашнего утра. Так сказал Янн. Даже если серийный убийца перебьет половину населения острова, полицейские никуда не полетят, пока солнце не взойдет, ведь по ночам аэропорт Жака Бреля не освещается.
— Ну, как вы прогулялись в Пуамау? Как вам пляж? Ипона? Большой тики? — Танаэ признается, что сама там не была года два, не меньше. — Ну, как?
Мы все откликаемся восторженно и чистосердечно. Во всяком случае, я, но, думаю, и другие тоже. Как можно остаться равнодушной к такому раю? И все же Танаэ продолжает сомневаться.