Вовка, уставший за три дня от безделья, охотно зашел к шефу. Торба пригласил его сесть за приставной стол.
— Пить будешь? — грубым полупьяным голосом, но с доброжелательной, похожей на улыбку физиономией спросил Торба.
— Ну если только чаю.
— Людочка, два черных чая, конфеток к чаю, а мне вискаря, — сказал он секретарше.
Когда секретарша вышла, Торба сказал:
— Хочу поговорить с тобой. А то все работа, все некогда, а с людьми разговаривать надо, правда, Вован?
— Правда, — сказал Вовка.
Вовка придвинул к себе поближе перламутровую чашку с блюдцем, взял конфету.
Торба хлебнул из своей чашки чаю, поморщился, отодвинул чашку, взял широкий стакан, из бутылки плеснул в него немного виски.
— Ну, за встречу!
— Давай, — улыбнулся Вовка, чокнулся чашкой с чаем.
Торба сделал небольшой глоток виски, внимательно посмотрел на Вовку.
— А ты все такой же. Подрос немного, конечно, но взгляд, манера поведения те же.
— Спасибо, — ответил Вовка. Он не знал, как правильно себя вести с Торбой: вроде с одной деревни, росли вместе, в охоте, рыбалке, да и по силе Вовка превосходил Торбу, но сейчас Торба был начальником, платил зарплату… Поэтому Вовка решил, что пусть инициатива будет на стороне Торбы. Пусть он задает вопросы, а он, Вовка, будет отвечать.
— Ты знаешь, Вован, я с тобой буду откровенен, как с земляком, как, можно сказать, с другом детства. Здесь, в корпорации, случайных людей нет. Их всех сюда привел какой-нибудь порок. Андрюха игроман, картежник. Сколько раз я его спасал: проиграется — просит денег. Ведь картежный долг — это дело такое, и замочить могут. Я его даже лечил в наркологической клинике. Сейчас вроде не играет, — Торба внимательно посмотрел на Вовку. — Или опять начал?
Вовка неопределенно пожал плечами.
— А где он, кстати? Звоню на мобилу — не отвечает.
— Может, разрядился?.. Сказал, по каким-то делам поехал.
— Ладно, выясню. Кабан от рождения злой и нелюдимый. Любое слово постороннего человека воспринимает так, — Торба выхватил из-под мышки пистолет и стал наводить на предполагаемого противника. — Комплекс у него какой-то, а спросить нельзя — застрелит, — улыбнулся Торба. — И если бы не я, он давно бы сидел в тюрьме или гнил на кладбище, — Торба отхлебнул из стакана виски. — Бритый — это сгусток самых опасных пороков — корысть, прелюбодеяние, жажда власти. Если бы он умел организовывать, как я, то давно бы меня убрал. Но я ему нужен.
Вовка внимательно слушал Торбу, удивляясь его такой откровенности: либо он хочет проверить его таким образом, не разболтает ли Вовка доверенную информацию, либо он хочет подкупить, морально подкупить его своей доверительностью.
— И ты, Вован, здесь не случайно.
Вовка допил чай, поставил на блюдце чашку, посмотрел на Торбу.
— Знаешь такое высказывание из Библии: «добрыми намерениями выстлана дорога в ад».
— А ты и Библию читаешь? — спросил Вовка.
— Да. Я не всегда виски пью или езжу на разборки, но и созидаю — вон какая корпорация, — Торба обвел взглядом кабинет, — и Храм буду строить. Правда, еще не решил, где… Так вот, и ты здесь не случайно. Зачем ты впрягся за чужих? У них свои терки. И сидел бы ты сейчас в СИЗО, а потом на зону пошел. И кем бы ты оттуда вышел? Волком?.. Это твое благородное тщеславие чуть не сыграло с тобой злую шутку. Ты понимаешь, Вован, дьявол — он же везде. Он же не всегда с рогами и копытами. Он рядится в разные одежды, в разных приятных с виду людей, в разные благородные с первого взгляда идеи и поступки. Он везде!
— Везде, где Бога нет, — согласился Вовка.
Торба внимательно посмотрел на Вовку.
— У тебя крест на тебе?
— Да, я его не снимаю.
Торба встал с кресла, открыл сейф, достал из него массивную золотую цепь с большим, как у священнослужителя, золотым крестом с красными рубинами, надел на толстую бычью шею.
— Храню в сейфе — иногда мешает моей работе, — словно оправдываясь, сказал Торба. — Едем в Храм.
Корпорация «Сибирские лесные системы» набирала мощь. В начале лета при странных обстоятельствах погиб директор и главный владелец Лесоторговой базы. Поговаривали, что он проиграл крупную сумму денег в карты и застрелился. И не было бы никаких вопросов — и пистолет был в его правой руке, и выстрел был произведен из этого пистолета. Вот только мало кто знал, что директор Лесоторговой базы при жизни был левшой. Погибший директор был хорошо известен в криминальных и около криминальных кругах как заядлый картежник, поэтому, когда Лесоторговая база путем нехитрых документальных комбинаций отошла к «Сибирским лесным системам», у Торбы начались неприятности со старым криминалитетом. В офисе корпорации появилось шесть новых крепких парней со сломанными носами, сломанными ушами — боксерами и борцами, выпускниками Института физической культуры. Торба подогнал им сразу три новеньких автомобиля, выдал легкие бронежилеты, биты и травматические пистолеты. Новоявленных бойцов он хотел отдать в подчинение Вовке, который был уже и личным водителем, и телохранителем Торбы, но Вовка отказался. Торба разозлился на Вовку и отправил его в опалу — новым директором Лесоторговой базы.
— О своей безопасности позаботься сам, — сказал ему Торба.
Вовка подтянул к себе своего земляка, у которого он жил в комнате, когда только приехал в город, охранника Виктора с торгово-развлекательного центра, в котором он когда-то работал, и задействовал Андрея, который часто приезжал на Лесоторговую базу и оставался здесь ночевать в специально оборудованном помещении, в котором жили и сам Вовка, и его земляк, и охранник Виктор.
Это и спасло Лесоторговую базу, когда однажды ночью ее пытались сжечь: вчетвером они обстреляли старенькую девятку, на которой приехали поджигатели, потушили подожженный угол дальнего склада со стройматериалами.
Все успокоилось после нескольких пышных похорон, взбудораживших весь город: перекрытые улицы, десятки, если не сотни дорогих иномарок, десятки венков, траурная музыка, цветы, десятки, если не сотни молодых крепких парней в черных строгих костюмах, черных рубашках с золотыми цепями на шеях.
Но в октябре случилось то, что должно было рано или поздно случиться: застрелили Андрея. Из обреза дробовика выстрелом в живот. В больницу его привезли еще живым, но врачи тщетно боролись за его жизнь — весь желудок и кишки были порваны в клочья картечью.
Хоронили Андрея на городском кладбище. Было очень много народу, в основном это были молодые, крепкие пацаны, была гора венков с траурными ленточками «от братвы», подъезд к кладбищу был забит дорогими и не очень иномарками. Но среди прощавшихся Вовка заметил и старшего опера Блинова, который его допрашивал в тот вечер, который так круто изменил Вовкину жизнь. Блинов был в черном штатском костюме, черной рубашке, чтобы не выделяться из толпы, и с двумя красными гвоздиками в руке. Блинов узнал Вовку, но подходить не стал, сделал вид, что не знаком с ним.
Андрея похоронили на аллее, где уже были похоронены десятки таких же молодых, погибших людей. Памятники в полный рост украшали их могилы. И были на них выгравированы их силуэты в кепках, с сигаретами в руках, в боксерских перчатках… на фоне их любимых автомобилей и даже церковных куполов с крестами.
Поминая над свежим холмиком, Торба сказал:
— Говорил Андрюхе, не играй. А он — буду играть, пока не попрёт. Попёрло, поехал за долгом: вместо денег получил картечь в живот.
После роскошных поминок, которые плавно перешли в обычную пьянку и танцы в ночном клубе, от поездки в который Вовка отказался, сославшись на охрану базы, он долго не мог уснуть. Все казалось, что вот-вот распахнется дверь и на пороге появится Андрей. Вовка находился в каком-то оцепенении: то впадал в краткий сон, то вздрагивал всем телом, просыпаясь, то засыпал снова. А утром, в самую рань, повез завтрак Андрею. Но на кладбище он оказался не один — к нему, чуть слышно, сзади подошел человек. Он молчал. Вовка чувствовал его присутствие, но не поворачивался, не отвлекался от тех приготовлений, которые он должен был сделать для Андрея: раскупорил бутылку виски, налил в широкий стакан, положил на стакан сверху сэндвич с красной икрой, достал из пачки сигарету, которую он специально взял для Андрея, — сам Вовка так и не стал курить, положил рядом с сигаретой зажигалку. Весь «завтрак» он разместил у деревянного креста, вкопанного в рыхлую еще землю. Потом взглянул на человека, стоявшего рядом с могилой, сказал:
— Служили вместе.
— В бригаде?
— Нет, в погранвойсках. Хороший парень был. Лучше бы он женился на этой генеральской дочери. Она у нас в медсанчасти работала, врачом. — Продолжил: — Царствие Небесное усопшему рабу Божьему Андрею. Господи, прости ему вольные и невольные прегрешения. Упокой его душу грешную. Пусть земля ему будет пухом. Вечная ему память. Аминь, — Вовка перекрестился, поклонился погибшему товарищу.
Мужчина тоже перекрестился.
— Вы верующий?
— Крещёный.
Они молча постояли у могилы. Потом мужчина сказал:
— Господь каждого из нас ведет по жизни, и даже когда нам кажется, что Он от нас отвернулся, — это не так: Господь нас испытывает. Испытывает, достойны ли мы Его, веруем ли мы в Него… Пойдем, покажу кое-что.
И они пошли мимо памятников в человеческий рост. Сколько их — взвод, рота, батальон, полк, дивизия… лежит здесь, на этом кладбище, на всех кладбищах огромной страны, погибших ради чего? Во имя чего? Ради пышных похорон? Ради этих дорогих памятников в полный рост?
Мужчина привел к могиле с большим крестом из белого мрамора. На нем была надпись: «Дорогой мамочке от любящего сына».
— Здесь похоронена мать Торбы. Убийца сидит в тюрьме. Это его отец.
— Зачем вы мне это показываете?
— Чтоб ты знал — у Торбы никого нет, кроме денег, кроме бригады. У него нет другой жизни, кроме той, которой он живет. И это его жизнь, его выбор. — Мужчина замолчал. С пожелтевшей березки сорвался умерший лист и плавно опустился на белый мрамор. — Возвращайся домой. Пока тебя там кто-то ждет. — Мужчина улыбнулся. — Сейчас как раз начинается охота на пушного зверя.