А небо к вечеру посерело, нависло над самой головой, и вдруг подземный гул зазвучал мощно, зловеще. И удар, от которого, казалось, должна расколоться сама Земля, шибанул со всей немыслимой силой.
И Большой хребет стал еще выше, склоны круче. И снег, наваливший за эти дни, начал бесшумными лавинами скатываться с этих крутых склонов, сметая все на своем пути. Лукич увидел, как лавина, словно гигантская волна, смыла ревущий от напряжения, карабкающийся вверх по склону бульдозер. И в следующий миг Большой хребет со всем, что на нем было: тайгой, избушками, Большой рекой, их деревней, вдруг плавно, словно гигантский ковер-самолет, воспарил в небо, а внизу осталась лишь плоская подложка. Ровная, как стол, безлесая, на которой, словно саранча, стрекотали, пожирая остатки жесткой сухой травы, люди, которые отсюда, сверху, и на людей-то были непохожи. И среди них один, больше похожий на торбу, чем на человека, размахивал руками, направляя роботов-дровосеков на поиски ускользнувшей добычи.
Лукич в изумлении перекрестился и увидел на небе улыбающийся лик Пресвятой Богородицы. И крестик на его груди под нательной рубахой вдруг зашевелился, защекотал, словно играя. И он понял, что его Мир несокрушим и вечен. Как вечны луна и солнце, как вечны звезды, как вечна любовь к своей земле.
Послесловие
Праздничный стол накрыли во дворе дома. За спиной жениха в строгом темно-синем костюме, белой рубашке, но без галстука — рыжая большая борода все равно бы закрыла его, и невесты в белоснежном свадебном платье, купленном в свадебном салоне в городе, цвели яблони. Такого цветения Лукич уже не помнил много лет. Казалось, что это и не его сад, а какое-то бело-розовое облако опустилось с небес на землю. И аромат. Еле уловимый, но ни с чем не сравнимый: нежный, тонкий. Не таежный.
За столом сидели родители жениха, родители невесты — Полина с мужем, гости: Гришка с Клавдией, Лама с внуком Мергеном, Семен, Юрий Анатольевич — врач анестезиолог из областной больницы — с женой, старший оперуполномоченный управления уголовного розыска капитан Блинов. Для старовера Прокопия и его семьи, которые из-за землетрясения не смогли уйти в верховья Большой реки, накрыли отдельный стол — они пришли со своей посудой.
Клавдия в нарядном платке, накинутом на плечи, концы которого прикрывают уже округлившийся живот. Гришка заботливо наложил ей тарелку салатов:
— Раньше ты была Клавкой, а теперь Клавдия, — нежно говорит он.
Солнце брызжет с синего высокого неба, но еще не очень жарко. Конец апреля, и яблони цветут. А цвет к похолоданию.
— Может, начнем? — спросил Вовка.
— Ишь, не терпится! — засмеялся Гришка.
— Да тише, ты, — добродушно сказала Клавдия.
— Слово предоставляется отцу жениха — Сергею Лукичу, — улыбаясь, сказал Вовка.
Лукич негромко крякнул, поднялся с лавки, взглянул на сидевших за столом, немного оробел, потрогал небольшой шрам на затылке, полученный при падении на камень во время землетрясения. Неожиданно зазвонил его мобильный телефон. Лукич похлопал себя по карманам, извлек телефон из внутреннего кармана пиджака, нажал кнопку приема.
— Слушаю.
— Добрый день, Сергей Лукич! Если слушаешь, значит, наши спецы уже подключили антенну. Поздравлять я буду позже, а сейчас принимайте подарок молодоженам. — На том конце связи замолчали. Лукич недоуменно убрал телефон от уха, посмотрел на него — может, отключился. И в это время услышал необычный звук. Он повернул голову в ту сторону, откуда шел этот нарастающий звук, и увидел летящий к ним вертолет. У него под брюхом, на длинных стальных тросах висел зеленого цвета блестящий на солнце военный «уазик».
Вертолет завис над улицей, плавно опустил автомобиль перед домом Лукича, из вертолета на лебедке спустился человек, отцепил «уазик» от тросов, тем же путем ретировался обратно. Вертолет взмыл вверх и через минуту-другую скрылся на горизонте.
— Сергей Лукич, — раздался голос в телефоне, — получили подарок?
— Да, — ошарашенный происшедшим, сказал Лукич.
— Да, Сергей Лукич, у вас много гостей посторонних?
— Нет, все свои. Вы не знаете только родителей невесты и Юрия. Он врач, из областной больницы, ну и старшего опера Блинова, — ответил Лукич. — Вы не волнуйтесь, Михалыч, места хватит на всех. Мы стол во дворе накрыли.
Лукич убрал телефон, улыбнулся.
— Тост! — сказал Вовка, ему, как и всем сидящим за столом, не терпелось выскочить со двора на улицу, посмотреть на автомобиль.
— Ах, да… Горько, — сказал Лукич.
— Горько! Горько! Горько! — подхватили все сидящие за столом.
Через час на зеленой лужайке, на краю деревни, приземлился военный вертолет. Из него выскочили бойцы в камуфляже, часть оцепила лужайку, другая часть начала выгружать снаряжение. Вскоре, под большой маскировочной сетью, были установлены три шатра. Командовал всем лично генерал Меньшиков. Михалыч работал четко, не отвлекаясь на свадьбу. А еще через час прибыли один за другим еще два вертолёта: из одного — вышел человек в камуфляжной форме с маршальскими погонами, которому по стойке «смирно» докладывал сам Михалыч, из второго — человек в камуфляже и солнцезащитных очках, которому по стойке «смирно» докладывал уже сам маршал.
Смешно…
Смешно, не правда ли, смешно…
Осенние дожди шли день и ночь. Город поблек, укрылся зонтами и посылал все новые и новые партии горожан в деревню на уборку урожая.
Наступал обычный день, в шесть часов по радио загремел гимн. Проехал, протяжно завывая, первый троллейбус. Вслед за ним, словно кузнец на далекой наковальне, застучал трамвай. Зажурчали водопроводные трубы, захлопали двери подъезда, закашлял за стеной сосед. И слились постепенно все звуки в монотонный гул проснувшегося от сна миллионного города. Дождь, отступивший было перед рассветом, опять затеял свою нудную песню, приглушая тона, звуки и настроения.
На лоджию серого девятиэтажного дома вышла пожилая женщина. Она глубоко вдохнула насыщенный дождевой пылью воздух, поправила седые взлохмаченные сном волосы и посмотрела на мутную воду Оми, по которой медленно к Иртышу плыла полузатопленная металлическая лодка. Потом перевела взгляд на двух женщин, собирающих на газоне у дома шампиньоны. И вздохнула от того, что после них грибов сегодня уже не будет, и что на улице дождь, и чья-то лодка плывет, а весной хозяин скажет, что украли, и что руки болят, и что пятый год живет у нее племянник. Она нахмурилась так, что на переносице и у рта образовались глубокие складки, которые превратили ее в старуху. Она вдруг засуетилась, разворачиваясь к двери, но замерла, услышав новый звук. Мелодично и неожиданно звонко для такой погоды заиграли часы на старой башне.
— Дон-н-н! — Звук плыл над двухэтажными купеческими белыми зданиями, в которых разместились бесчисленные конторы и магазины.
— Дон-н-н! — Звук плыл над ухоженными островками-скверами, вытянувшимися по обоим берегам Оми.
— Дон-н-н! — Звук плыл над мостами, фонарями, мокрыми зелеными крышами и ударялся в железобетон дома, стоявшего у реки.
Женщина посчитала. Часы отбили семь раз. Она вернулась в квартиру, но балконную дверь не закрыла. Холодный воздух, отбрасывая тюлевую штору, ворвался в комнату, где на неразобранном диване спал племянник. Племянник стал натягивать одеяло на голову. А тетка заворчала:
— Борька, вставай. Проспишь все на свете.
Шаркая тапочками, она прошла на кухню. «Всю жизнь моталась по чужим углам, думала: хоть на старости лет спокойно поживу, а тут… Как все надоело!» — Она зло звякнула крышкой кастрюли.
Борис, откинув одеяло, резко вскочил. От холода он съежился и поспешил в ванную, где лихорадочно начал крутить ручки крана, глуша шумом воды ругань в свой адрес.
«Когда это кончится?» — Он заскрипел зубами и вдруг беззвучно рассмеялся, увидев в зеркале перекосившееся от злобы лицо.
— Смешно, даже самому смешно, — сказал он вполголоса и стал наполнять ванну. Вода была мутной. Борис засомневался: стоит ли ложиться в ванну? Решившись, вылил под струю воды колпачок ядовито-зеленого хвойного шампуня.
Выйдя из ванной, Борис подошел к большому зеркалу, висевшему на двери кладовки, в коридоре, и стал причесываться.
— Смешно, — повторил он и провел расческой по рыжеватым, как медная проволока, усам.
Вода на кухне стихла.
— Чего? — спросила тетка.
— Доброе утро, говорю! — громко сказал Борис.
— А… доброе, — ответила тетка.
Борис прошел на кухню и сел за стол. Тетка налила чаю, достала из холодильника халву, из шкафа печенье, поставила перед ним.
За окном моросил дождь, отчего утро казалось вечером. И все, что было на улице: старая развесистая верба с жалкими остатками узких листьев, и автомобили, как в полудреме катившиеся по асфальту, и сам асфальт, весь в лужах и опавших листьях, — все казалось серым, тоскливым и умирающим.
— Сегодня на дачу не поеду, — глядя в окно, сказал Борис.
— Твое дело. Может, к дочери съездишь? Макулатуру увезти надо, — сказала тетка.
— Хорошо, — задумчиво ответил Борис.
— А то учительница жаловалась: все родители по двадцать килограмм сдали, а Таня всего два.
— Хорошо, увезу. А вообще-то она молодец, что сама…
Тетка с грохотом отодвинула табуретку, схватила со стола грязную посуду и со звоном поставила ее в мойку:
— Бедная Танечка! Никто тебя на любит.
Борис вскочил, уронив ложку на пол, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и закрылся в ванной. Плеснув пригоршню холодной воды в лицо, он немного успокоился, вытер лицо полотенцем, вышел из ванной, быстро оделся, взял сетки со старыми газетами и молча открыл входную дверь.
Быстрым шагом Борис дошел до остановки. Дождь лить перестал, но подул резкий северный ветер. Он сушил асфальт и намокшую одежду прохожих. Серое небо начали прорывать белые пятна кучевых облаков. Завывая и окатывая тротуар из большой лужи, подъехал переполненный троллейбус. Борис успел ухватиться за поручень. Дергаясь, троллейбус тронулся с места. Закрывающаяся дверь, которая складным углом толкала его в спину, помогла втиснуться в салон. Здесь пахло прелой одеждой, духами, потом и табаком. На сетки с макулатурой, которые Борис держал в одной руке, кто-то сел. Узкие ручки врезались в ладонь. Борис терпел и думал о дочери: в последнюю встречу перед каникулами голос его пре