И вдруг почувствовал несильный толчок в спину. Выждав момент, когда преподаватель повернулся к доске, я оглянулся.
— Ты можешь не крутиться? — с извиняющейся улыбкой, шепотом произнес поэт Максимцов.
— А что? — не понял я.
— Нетленку пишу, — опять улыбнулся поэт Максимцов. — За твоей спиной.
— Ну если дашь почитать — тогда смогу. — Я повернулся назад, пошире раздвинул плечи и откинулся на спинку стула.
«…Система согласных звуков. По своему составу в старославянском языке имелись те же согласные, которые известны современному русскому языку. Однако некоторые из них требуют особых замечаний. Согласные звуки Р и Л в старославянском языке могли выступать как слогообразующие, то есть приближаться по своей звучности к гласным звукам и так же, как гласные, образовывать слог», — Александр Иванович подошел к доске, взял мел. — Например: влъкъ — волк. Гласный произносим до согласного, а для обозначения слогообразующей функции после согласных Р и Л, — как вы уже поняли, уважаемые слушатели, писали Ъ или Ь…
Я слушал лекцию, пытался вникнуть в суть, записывал тезисно в тетрадь. И вдруг отчетливо вспомнил сон: паривший в воздухе Храм и голос, звучавший: «Богоявленский Кафедральный собор!» «Богоявленский Кафедральный собор!» «Богоявленский Кафедральный собор!».
Я невольно повернул голову и посмотрел в окно. За окном, на Тверском бульваре, росли большие клены и дубы, посаженные еще во времена Пушкина. Стоял памятник поэту Сергею Есенину. За окном было и облачное небо с голубыми просветами. И лучи солнца падали в эти просветы к деревьям и зеленой траве на газоне, но Храма, парящего над землей, не было.
Прозвучал звонок на перемену.
Я положил тетрадь и ручку в папку, встал со стула. Чуть прихрамывая, подошел Миша Волостнов — мы с ним вместе ходили на обед в институтскую столовую. Володя Максимцов тоже встал со стула, вышел из-за стола и протянул тетрадь:
— Вот прочти!
Миша был невысокого роста — приподнялся на цыпочки, наклонил голову, стал читать вместе со мной:
Голос хрустальный, у глаз полутени,
Полуприпухшие щеки весенние.
Провинциалка или москвичка?
Тонкой сгораешь спичкой.
Слов ненавязчивых тонкая леска,
Волны вечернего лунного плеска,
Лампочка светит игриво-туманно…
Анна…
Женщина-девочка, тайна природы.
Где же взметнулись дворцовые своды,
Что лишь тебя златовласую ждут?
Не во дворец эти ножки бегут!
Но почему-то пленительно странно
Произносить сокровенное
Анна…
— Нетленка! — сказал я одобрительно.
— И куда эти ножки бегут?! — шутливо спросил Миша Волостнов.
Максимцов улыбнулся от легкого смущения, погладил черную густую, аккуратно подстриженную бороду.
Я возвратил тетрадь со стихами, сказал:
— Володя, мне сегодня приснился сон: Храм! Большой. Красивый, парящий в воздухе. Да так явно, как наяву. И голос в голове звучал: «Богоявленский Кафедральный собор»… Ты человек православный, воцерковленный, к чему бы это?
— На службу надо сходить, помолиться, свечку поставить, — вкрадчиво сказал Максимцов.
— А где он находится? — перебил я.
— Тем более, сегодня чистый четверг, — продолжил Максимцов мягким ровным голосом. — Давай после занятий поедем вместе — я знаю, как туда проехать.
— Спасибо, — поблагодарил я.
Кабинет Нины Аверьяновны — главного координатора всей нашей учебы и жизни на ВЛК: от расписания лекций и семинарских занятий до размещения для проживания и выдачи нам студенческих проездных и бесплатных талонов на обед в институтской столовой, — находился рядом с аудиторией. Нина Аверьяновна, как заботливая мама, опекала нас, вполне взрослых, в большинстве состоявшихся в жизни людей, никогда не ругала ни за прогулы занятий, ни за какие-либо проступки — относилась с пониманием, терпением и состраданием.
Я вспомнил, как с Ярославского железнодорожного вокзала с большой дорожной сумкой, по многолюдному потоку в метро добрался до литературного института. Потный, с красным лицом и взъерошенными волосами, вошел в кабинет Нины Аверьяновны. Там уже была поэтесса из Тывы — Лида Иргит. Она, взрослая женщина, всхлипывала, а Нина Аверьяновна ее успокаивала:
— Расскажите, Лида, что произошло?
Поэтесса покосилась на меня, промолчала.
— Вы проходите, пожалуйста, Лида, на диванчик — успокоитесь, потом все расскажете. А вы? — Нина Аверьяновна посмотрела на меня, и в ее глазах я прочел и жалость, и сожаление, и страх за меня. Она приняла меня за глубоко пьющего человека: красный, потный, взъерошенный, с полубезумным шальным от счастья взглядом от того, что оказался в Москве, на легендарных Высших Литературных курсах. Наверное, я действительно походил на человека, пьющего двое суток в плацкартном вагоне и опохмелившегося в рюмочной на площади Трех вокзалов. Поняв это, я сразу проникся глубоким уважением к этой мудрой женщине, повидавшей на своем веку много творческих людей, но не разочаровавшейся в них и не утратившей в себе человеческого сострадания к ним. Стараясь говорить ровным, спокойным голосом, представился:
— Калачев Евгений, прозаик из Омска. Вот мое приглашение.
Спокойная ровная членораздельная фраза успокоила Нину Аверьяновну. Она взяла мои документы, в стопке бумаг, лежащей на столе, разыскала мою анкету с фотографией, взглянула на фотографию, потом опять на меня и, уже совсем успокоившись, спросила:
— Можно, я буду вас называть Женей?
— Конечно, — утвердительно ответил я.
— Как, Женя, доехали? Сразу нас нашли?
— Прекрасно! Двое суток — отоспался как следует. На вокзале и в метро немного потолкался, но «язык до Киева доведет» — люди дорогу подсказали… Да, правда, тут недалеко, на бульваре, напротив «Макдоналдса», какой-то чудак два раза подбрасывал мне под ноги пачку долларов, но я же не лох — не взял…
В кабинете раздался тяжелый вздох и рыдания:
— Они мне говорят — покажи, какие у тебя деньги? Я им отдала, они посмотрели, что у меня долларов нет, и вернули, а здесь я обнаружила, что все крупные купюры исчезли, — сквозь слезы говорила Лида…
Получив талоны, мы с Мишей пошли по длинному коридору, устеленному ковровыми дорожками, потом спустились по лестнице со второго этажа, зашли в туалет — вымыть руки.
— Гуляя по коридорам института, меня не покидает ощущение, что когда-нибудь встречу Андрея Платонова, — сказал я, открывая кран. Холодная струя отрезвляюще ударила в ладони.
Миша, понимая мое настроение, сказал:
— А разве он в этом флигеле жил, а не там, где библиотека?
— Точно не знаю, но здесь он бывал тоже…
Мы вышли во внутренний двор института. Высокие тополя грели ветки с набухшими почками под апрельским солнцем. Воробьи радовались весне и солнцу — восторженно чирикали, перепархивали с ветки на ветку.
— Хорошо! — Я вдохнул весенний воздух полной грудью.
— Ты прав, — улыбнулся Миша.
Уходить с улицы не хотелось, но перемена коротка — надо было успеть пообедать, — и мы пошли в столовую.
При входе чуть не сбил с ног вылетевший из столовой поэт Владимир Максимцов. Он дожевывал на ходу:
— Я быстро! — И растворился за открытыми воротами литинститута.
— Куда это он? — спросил Миша.
— Не знаю, — задумчиво произнес я.
…Я доел макароны по-флотски, стал пить чай.
— Миша, я после следующей пары уйду — надо съездить по делам в Арбитражный суд и Мосводоканал. Если вдруг Максимцов появиться, скажи ему, чтоб ехал в Храм без меня.
— Мне тоже надо съездить в Союз писателей, в иностранную комиссия, к Бавыкину Олегу… А почему ты думаешь, что Володя не появится?
— Не знаю, — неопределенно пожал плечами я. — А зачем тебе к Олегу Митрофановичу?
— Да книгу свою «Несусветное в поганочках» отдать… Я нашел все-таки пять экземпляров, — ответил Миша.
— Да, — задумчиво произнес я. — Ты, Миша, — художник, как и Личутин. Я недавно прочел его роман «Любостай». Язык просто чудо: кружева-узоры. И название запоминается, — улыбнулся я.
— А ты? — Миша даже немного покраснел от сравнения с большим писателем.
— А я — прозаик, — опять улыбнулся я. — Будущий. И мне ближе наши сибирские писатели — Астафьев, Распутин… Ну и, конечно, рассказы нашего Евгения Евгеньевича: лаконичные, психологически точные, с гениальными художественными деталями. Только немного грустные. Ты читал Чернова?
— Угу, — Миша допивал чай.
— Что угу? Сходи в библиотеку, возьми подшивку журнала «Юность», еще раз перечитай, — смеясь, сказал я. — А вообще, Миша, это счастье, что мы оказались здесь, на ВЛК, и выбрал нас в свой семинар Чернов, а не Пушкин Александр Сергеевич…
Арбитражный суд города Москвы находился на улице Новая Басманная, дом Доехав до станции метро «Красные ворота», я с трудом открыл тяжелые двери и вышел на улицу Каланчевскую. И хотя корень названия улицы происходил от слова «каланча», а моя фамилия — от другого имени существительного, сердце все равно легонько радостно екнуло от родного созвучия. На улице меня встретило солнце и почти летнее тепло. И чистый, прозрачный воздух. И настроение у меня было хорошим и спокойным: в суде я должен был отдать краткий отзыв на исковое заявление Департамента по охране памятников архитектуры к Правлению Союза писателей. И только. А сам арбитражный процесс с интеллектуальным, эмоциональным напряжением будет позже.
Быстрым, но размеренным шагом я дошел до здания суда, заказал пропуск, в канцелярии вручил экземпляр отзыва, на втором экземпляре получил штамп с отметкой и датой получения отзыва, и, уже совсем расслабившись, направился назад, к метро. Я решил пройтись по Лермонтовскому скверу. Это место казалось совсем пустынным, безлюдным, хотя в каких-то десятках метров — по другой стороне Красноворотского проезда и по Каланчевской шли, обгоняя друг друга, суетясь, куда-то спеша, сотни и сотни людей. А здесь никого! Я даже, радуясь одинокости, прикрыл на мгновение глаза, подставляя лицо солнечным лучам. Солнце двумя красными полосками пробивалось сквозь веки. Сделал несколько шагов, открыл глаза и мотнул головой, прогоняя мираж, — мне навстречу шел сам Валентин Григорьевич Распутин. Он не спешил и, видимо, так же, как и я, наслаждался и одиночеством, и прекрасной погодой. В какой-то момент у меня мелькнула мысль: не мешать, перейти на другую сторону проезда, утонуть в людском потоке, но неторопливые шаги навстречу друг к другу сделали свое дело, и в следующее мгновение я произнес: