Когда первая лошадь с навьюченным минометом поравнялась со скалой, Иван наконец-то взобрался на вершину, но ни отдышаться, ни даже смахнуть пот ему не пришлось — длинной очередью, держа пулемет на весу у бедра, он в упор расстрелял японский пулеметный расчет, который уже держал на прицеле первый минометный расчет и потому не заметил поднимавшихся в гору русских.
В ответ с соседних вершин по сержанту Соловьеву ударили винтовочные выстрелы, застрочил пулемет. Иван, пригнувшись, прыгнул в пулеметное гнездо, которое устроили японцы, и, оттолкнув труп японского солдата, открыл ответный огонь.
Он слышал, что внизу, там, где находится батарея, рвутся ручные гранаты, бьют пулеметы, гвоздят винтовочные выстрелы, но даже взглянуть туда не мог — почти беспрерывно бил и выбивал — видел, как от его очередей падают вражеские солдаты, не защищенные, потому что не ожидали нападения с этой стороны, временными, ни тем более долгосрочными укреплениями, потому что засада была организована наспех — рассчитана на внезапную вероломность.
Но вот диск последний раз крутнулся, и пулемет замер. Иван с горечью бросил пулемет, вырвал чеку из гранаты, давая японцам подойти поближе.
«Ну, видно, судьба такая — погибнуть в этом году», — хладнокровно подумал Иван, и в это время через бруствер, сложенный наспех из камней, перевалилось тело рядового Вальченко. С трудом подтолкнув мешок с патронами Ивану, он прохрипел:
— Кажется, зацепило. — На его губах выступила кровавая пена.
— Спасибо, — крикнул Иван и, зло матерясь, бросил гранату в сторону подбегавших японцев.
И опять забил РПД сержанта Соловьева, давая время батарее и взводу охранения отступить, чтобы организовать оборону.
А синие глаза рядового Вальченко неподвижно смотрели в голубое небо Маньчжурии, и не было у Ивана ни минуты времени, чтобы закрыть глаза героя, пока на Северный Китай не опустилась ночь и на помощь батарее не подошел батальон пехоты.
И еще был один бой у сержанта Соловьева с японцами. В предместье Лей Шу Хан. Бой со снайпером смертником. Бой, в котором опять погиб второй номер пулеметного расчета; бой, в котором был дважды легко ранен сержант Соловьев; бой, за который он получил второй орден Красной Звезды. И все. Девятого августа началась война — девятнадцатого японцы начали почти повсеместно сдаваться. Три боя за десять дней войны. По одному победному бою за каждого из своих погибших братьев, а за честь деда постоять не смог — не получилось лично участвовать в освобождении Дальнего и Порт-Артура.
7
Прошло сорок пять лет. Соловьев Иван Иванович, похоронив жену, жил в двенадцатиметровой комнате с печным отоплением. Единственная дочь работала в местном краеведческом музее экскурсоводом. У нее был сын — Петька и комната в рабочем общежитии, которую ей выделили как молодому специалисту. Комната отапливалась плохо, внук часто болел: температурил, кашлял. И Иван Иванович, который ждал благоустроенного жилья уже не один десяток лет, решился. Пошел сначала в исполком, где он стоял на очереди, а потом в райком партии, который располагался в этом же здании.
В райкоме он, как будто только этим и занимался всю жизнь, направился в приемную первого секретаря. Дорогу преградила секретарша. Еле сдерживаясь, чтобы не вспылить, Иван Иванович из внутреннего кармана пиджака с орденскими планками на левой стороне вынул тонкую красную книжицу с изображением основателя и положил ее на стол:
— Я выхожу из вашей партии, — дрогнувшим голосом сказал старик.
Секретарша, быстро среагировав, попросила старика присесть и с его партбилетом зашла к первому. Через минуту дверь кабинета распахнулась, и в приемной появился хозяин райкома партии. Что-то знакомое показалось в лице партийного секретаря Соловьеву, и Иван Иванович слегка наморщил и без того изрезанный глубокими морщинами лоб, вспоминая — где же он его видел? В райисполкоме он за последние двадцать лет был один лишь раз — когда вставал на очередь на благоустроенную квартиру, а в райкоме и вовсе ни разу не был: на учете он состоял по прежнему месту работы, а ходить, обивать пороги, как это делают некоторые ветераны, он считал унизительным, да и незачем это делать, если все в стране: и люди, и учреждения живут и работают по справедливости, как он сам всю жизнь жил и работал… Говорят, таблички вешают на дверях с фамилиями начальников, но дверь была открыта настежь, а раньше прочитать он не сообразил. Вот так мучаясь — где же он видел это лицо, Соловьев вошел в огромный кабинет с большими полированными столами, за один из которых сел хозяин кабинета. Старик взглянул на портрет Генерального секретаря партии, висевший над ним, потом посмотрел по сторонам. В кабинете было уютно, тепло и тихо.
— Иван Иванович, ну что вы стоите, садитесь, пожалуйста. Вы же старейший наш партиец и пришли к себе домой, — излучая доброжелательность, сказал первый секретарь, разглядывая партбилет Соловьева.
Старик еще раз посмотрел на ряд красивых мягких стульев, обитых кожей, стоявших у стены, на изумительного качества и расцветки ручной работы ковер — такой он видел лишь однажды — в кабинете японского генерала в Хингане, и про себя усмехнулся:
«Хорош дом. Вот бы здесь пожить моему Петьке — через неделю бы хронический бронхит прошел»…
— Иван Иванович, возьмите свой партбилет… Я вас внимательно слушаю, — донесся до старика назойливый голос.
— Мне бы квартиру, — начал говорить Соловьев, но, вдруг вспомнив, где он видел это лицо, себя прервал. — У вас фамилия не Накрутов?
— Накрутов, Накрутов! Меня все в районе знают. Тем более сейчас перестройка, гласность. От народа у нас секретов нет, — самодовольно улыбаясь, сказал хозяин кабинета.
«Ваш отец не воевал на Дальневосточном фронте?» — хотел спросить Соловьев, но передумал — и так было все ясно.
— Оставьте его себе, — старика начало трясти от нервного напряжения.
— Что значит оставить? — с нажимом в голосе спросил секретарь. — Объясните?!
— Я выхожу из вашей партии, — твердо сказал старик.
— Вы в партии сорок семь лет. Через три года мы дадим вам золотой значок члена партии, — поняв, что старика на испуг не взять, сменил тон секретарь.
— На фиг мне ваш значок, мне бы теплое жилье для моего внука. — И старик с выступившими на глазах слезами пошел к двери.
— Останьтесь в партии, и мы дадим вам квартиру, — крикнул вслед Накрутов.
А еще через пять лет журналист из областного центра, считавший себя по-прежнему диссидентом в этой стране и демократом, по случаю пятидесятилетия Победы поехал в глубинку — сделать репортаж: «Как живете вы, ветераны?» и, наткнувшись в списке представленных к ордену Великой Отечественной войны на фамилию Соловьев — он был неравнодушен к фильмам кинорежиссера Сергея Соловьева, решил сделать с него материал.
После подробной беседы — видно, к старости у Ивана Ивановича начал меняться характер, а может, просто от отчаяния — старик рассказал все подробно и о войне, и о сегодняшнем житье-бытье, и о визите пятилетней давности к первому секретарю правящей тогда коммунистической партии, журналист подумал о том, что Накрутов, являясь сейчас мэром города, поддерживает демократов, и решил сделать репортаж для газеты с другим, более благополучным ветераном той ужасной, кровопролитной и, конечно же, справедливой войны. А с Соловьевым он поступил так: то ли в шутку, то ли всерьез — может, действительно старик задел его за живое, — он позвонил своему приятелю телевизионщику и договорился в связи с юбилеем Победы снять обращение заслуженного орденоносца российского победителя к послу побежденной Японии с просьбой выделить победителю японских йен на покупку квартиры, потому что собственной стране, за которую проливал кровь, ветеран оказался не нужен. Журналист-телевизионщик подробно проинструктировал фронтовика, Соловьев надел ордена, настроили камеру и начали снимать.
Старик долго моргал — от яркого света слезились глаза, потом вдруг сжал руку в кулак и громко хрипло выкрикнул:
— А острова мы все равно не отдадим!
Больше от него не добились ни слова.
Вскоре ему дали квартиру, в которую Иван Иванович переселился вместе с дочерью и Петькой. Петька действительно перестал болеть, через полгода стал ходить на секцию греко-римской борьбы.
Дед проводил беседы с Петькой. Да и кто еще с ним вот так поговорит: по-мужски откровенно, доверительно и с любовью — отца-то у Петьки нет. Уехал в другой город давным-давно, пил да, говорят, и отравился — в киоске водку из технического спирта подсунули.
Дед подробно рассказывал о своем отце, о деде, о своих братьях. Братья жениться не успели и, соответственно, детей после себя не оставили. И они с бабкой вот только одну дочь, стало быть Петькину мать, смогли родить — уж больно сильно во время войны надорвалась да намерзлась старая. А вот дочь-то и могла бы нарожать, да мужиков, как после войны, нормальных почти не осталось. Вот и приходится одному Петьке скучать — ни братьев, ни сестер, даже двоюродных, нет.
Петька эти разговоры слушал и снисходительно улыбался:
«Вот опять деда понесло».
А дед продолжал:
— Не дай Бог, что с тобой, Петька, — прервется наш род Соловьевых… А кто землю нашу защищать будет? Вон и так уже китайцы нашу тайгу уссурийскую вырубают, на нашей земле селятся. Скоро отхватят Дальний Восток с Сибирью до Урала… Так что твоя задача, Петька, сохранить себя, нарожать побольше детей. И учиться надо…
Петька нетерпеливо перебивал деда:
— Можно пойду погуляю?
— Гуляй. Но думай, о чем я тебе говорю, а то однажды придешь с прогулки, а здесь, у тебя дома, сидит какой-нибудь самурай…
8
Через четыре года, когда Петьке исполнилось восемнадцать лет, из военкомата пришла повестка.
Проводы были скромными — к тому времени, даже в сравнении с годами застоя, музейные работники получали такие крохи, что материнской зарплаты хватало лишь на неделю, а на дедовскую, хоть и большую на общ