Года через два, точно, никак не раньше, Катя подуспокоилась, приняла Иркину смерть и смирилась с потерей ребенка. Семья выдохнула немного – все это время девочка была на грани. Мама с бабушкой квохтали вокруг, как две наседки, окружив ее еще большей любовью и нежностью, старались выискивать ей интересные дела, подсовывали нужные книги, чтоб занять, чтоб мозгами отвлекаться на хорошее. Папа вспоминал эпизоды из своего детства, успокаивая по-своему, как только мог, обнадеживая и раз от раза смягчая остроту – то про уход отца и матери на фронт, то про его несладкую жизнь в детском приюте Даниловского монастыря, то про нового мужа мамы, про фамилию, которую вдруг с бухты-барахты поменяли парню в двенадцать лет – был Роберт Станиславович Петкевич, стал Роберт Иванович Крещенский. Как друзей терял, такое тоже было, как отца в самом конце войны убили…
– И прошло все это, Кукочка, растворилось со временем… горевал страшно, но продолжать-то жить надо было. А потом и война закончилась, и брат родился, и все как-то само собой успокоилось. Так и у тебя будет. Дай времени время, оно все по местам расставит. Такие события, как ни странно, кровь полируют и душу закаляют, люди и через такое должны пройти… – Роберт все курил и курил, независимо от того, когда и где они разговаривали – на кухне ли, в гостиной или в кабинете. Квартира была прокурена с пола до потолка, да и хозяева ее тоже, и пусть форточки постоянно открывались, никотиновый дух этот уже никак не выветривался, пропитав все вокруг – стены, мебель, книги, людей…
Так и учили девочку, успокаивали, оберегая, приучали ко взрослой, так отличающейся от той, детской, жизни.
Так вот, года через два после того события детей уже стало хотеться. Постепенно так, вроде как нехотя, подсознательно, между прочим. Катя стала замечать на улице мамаш с колясками, заглядывала внутрь, пытаясь увидеть, спит ли чадо, а потом долго провожала их взглядом, оборачиваясь, будто встретила кого-то знакомого. Детский крик ее совсем уже не раздражал, как раньше, наоборот, сердечко откликалось, екало, волновалось. Основные инстинкты ее были уже давно обострены, оно и понятно, сестренка родилась, когда Кате двенадцать было, и основная забота легла на ее детские худющие плечики. Она щеголяла сестричкой, словно модной обновкой, которой ни у кого на свете больше не было, и вывозила ее в свет всегда с такой ответственностью, словно малышке предстоял первый бал, не иначе. Катя украшала тогда коляску как могла – бантиками, ленточками, игрушечками – и гордо шла по двору, толкая перед собой свое сокровище. А когда позже приезжала на дачу в Переделкино, то ходила с ней в гости к Феликсам, которые с нескрываемым удовольствием ее тютюшкали, тем более что и их мальчишки были только чуть старше. Ну а Катерина вроде как хвасталась сестричкой, в охотку кормила-умывала ее, гуляла и даже сама таскала в соседнюю поликлинику, если в том была нужда. В общем, инстинкт начал потихоньку просыпаться и потягиваться, разминаясь. Но, кроме просыпающегося инстинкта, больше ничего не наблюдалось. Забеременеть у Кати не получалось. Дома старались из этого трагедии не делать.
– Солнышко мое, ты ни о чем не думай! – успокаивала ее Лидка. – Жизнь ведь разная, она и течет, и подтекает, по-всякому бывает… Но у нас знаешь какая сильная кровь по женской линии? Мы все живучие, долгоиграющие! Гены пальцем не размажешь! У бабушки моей шестеро детей было! Нас у мамы четверо. А я, дура, одну только девку родила, зато какую! – Лидка с любовью посмотрела на Алену, заваривающую Робочке чай со слоном. – Все на сцене задницей вертела да в канканах ноги задирала, не до детей было! Все думала: успею, успею… Вот и не случилось успеть-то. Борис ушел, а потом и война началась. Вот так, планы, видишь ли, настроила. Человек полагает, а Бог располагает. Это я тебе эскизно говорю. Зато у сестры моей, у Иды-то, ты знаешь, четверо по лавкам, прямо как у мамы. Я б тоже нарожала, если б в танцовщицы не пошла. Так что ни о чем не волнуйся, все у тебя со временем будет, ты ж девчонка совсем, вся жизнь впереди, грех жаловаться! Дам тебе совет. – Бабушка тщательно разгладила перед собой подлинявшую скатерку, собрав со стола в ладонь хлебные крошки, как она всегда это делала. – Не сиди и не жди ничего, в нескончаемых ожиданиях душа черствеет, живи себе в радость! Если будешь об этом думать до потери сознательности, то пиши пропало. Знаю, что тебе сейчас тяжело, а если тяжело, то двигайся мелкими перебежками, меня так еще моя бабушка учила.
– Как это? – удивленно спросила Катя.
– Двигайся маленькими шажками, главное, двигайся, совсем по чуть-чуть, как малыш, учащийся ходить. На большое пока не замахивайся и планы не строй, а каждый день делай простую будничную работу. Не дyмaй дaже о том, что может быть зaвтpa. Сходи в магазин, погуляй с Бонькой, книжку полистай, купи чего-нибудь, мужу обед приготовь, вот так, мелкими перебежками. И ты снова впишешься в орбиту, ты снова начнешь замечать хорошее, ты сама не заметишь, как шаги станут крепче и шире. И все само придет, как настанет срок. Вот увидишь, как только ты отпустишь голову, все зайдет куда надо! Обещаю!
Лидкин юбилей
Лидка знала, что говорила. Она уже подбиралась к своему большому юбилею – восемьдесят должно было исполниться в 1983-м, совсем скоро. Но никакие итоги она подводить не собиралась: все так же порхала по театрам и балетным конкурсам, все так же кокетничала с молодыми мужчинами, ждала писем от своего прекрасного дружка Левочки Розенталя, который уехал на ПМЖ и осел наконец в Нормандии, во Франции, курила, пила горячительное и играла в карты на деньги с оставшимися подругами. Она обладала удивительной женской магией и даже в этом возрасте лучилась невозможным обаянием. Несмотря на то что биографию она прошла сложную, совсем не зачерствела и оставалась открытой, всегда широко и лучезарно улыбаясь. Лидка считала, что удовольствие надо получать в любой ситуации и несмотря ни на что, иначе зачем тогда вообще рождаться на этот свет? Ее глаза, до сих пор не поменявшие цвет и опасно поблескивающие эльфийским зеленым огнем, даже в ее возрасте все еще чего-то ждали от этой жизни. Вокруг нее до сих пор вился ее старинный гражданский муж Анатолий, который звался не иначе как Принц Мудило и был на пятнадцать лет ее младше. Теперь он исполнял в семье Крещенских многочисленные хозяйственные функции, давным-давно покинув пост мужа, и, конечно же, не по своей инициативе. Превратился в эдакого порученца – что-то починить-приладить, привезти-увезти, договориться с рабочими, если намечался ремонт, а главное, настроить раз в месяц рояль, ведь Толя был профессиональным настройщиком, а рояль гости пользовали чуть ли не каждый день. Толя с легкой Лидкиной руки добавлял, несомненно, в ее будни какой-то стержень, без которого, возможно, она давно была бы другой, не хуже и не лучше, но другой, не такой привлекательной, может, не такой идеальной и не настолько живой для своих серьезных лет. Лидка была все еще на плаву, и не только на плаву, а легко могла бы дать фору обычным зрелым теткам. Поэтому уж в чем в чем, а в женских проблемах бабушка разбиралась прекрасно. Сказала, все будет – значит, будет! Сказала, не ждать, а расслабиться – значит, не ждать!
И расслабиться.
Чтобы полностью расслабиться, Катя похаживала к профессору Боку, другу Крещенских, прекрасному гинекологу, который никак не находил в девочке ни изъянов, ни беременности и каждый раз отпускал с богом. Дементия на всякий случай Катя тоже затаскивала к врачу, хоть он всегда и упирался, но она обычно добивалась своего: сходи, мол, и сходи для моего спокойствия. И все, и о детях старалась больше не думать до какого-то неопределенного следующего раза – все ж нормально.
Одна Алена все-таки не могла успокоиться, виду не подавала, но очень за дочку волновалась – почти пять лет после того выкидыша, а даже намека на беременность нет. Объяснения Бока, что все нормально, она не очень-то принимала. Позвонила ему как-то вечерком, когда все домашние были при делах – Лидка на очередном балете с подругами, Робочка болел за футбол по телевизору, а Лиска так вообще уже спала. Бок вечерами был нетороплив и словоохотлив.
– Ты мне все-таки объясни по-человечески, что происходит. Если все в порядке, то в чем причина, что она никак не может забеременеть?
Бок на том конце провода на минуту задумался.
– Видимо, стресс тогда был слишком сильный, взрослая женщина, не знаю, как бы справилась, а Катюха наша девчонкой совсем была. Мы все так по-детски открыты и не защищены перед бедой. Вот и она теперь на паузе стоит, задержалась немного со своей этой функцией. Физиологически все в полном порядке, а вот мозги, скорей всего, заклинило. Подсознательно, не явно, поскольку эти два таких разных события тогда совпали. Мозг и не решается теперь повторять беременность, чтобы инстинктивно не попасть в похожую ситуацию, – Бок старался попроще объяснить Алене этот странный «диагноз». – Мне так кажется.
– И сколько это состояние паузы может продлиться? – Алена была явно расстроена. Она снова закурила, яростно затягиваясь дымом, словно именно дым был воздухом, а его ей не хватало.
– Аллочка, ну кто ж это знает? – Бок не любил давать неопределенные ответы, не привык к такому, все должно быть четко, ясно и по существу. А тут с ясностью было туговато. – Хотя бы уже спокойно, что ни воспалений, ни спаек, ни каких-то аномалий нет, УЗИ в норме, анализы хорошие. Так что пусть живет, работает и наслаждается жизнью – вот мое лечение. И да – не предохраняется! Что еще можно посоветовать? Уверен, что все будет хорошо!
– Ну, наверное, Володя за всю свою карьеру всякого навидался! – теперь уже Лида пыталась успокоить дочь. – Аллусенька, зачем думать о плохом? Мы станем волноваться, Катюля это почувствует, и тогда уж точно пауза эта затянется. Все! Перестань! Никакой трагедии! Девчонке всего двадцать пять, а ты ее уже в бесплодные записала! Не каркай! Все будет! Я обещаю!