– У меня ощущение, что мы отправляемся в зону бедствия… – Кате ехать уже совершенно не хотелось. – Я не справлюсь… Еще и какие-то профилактические таблетки от малярии дали, которые надо начать пить за неделю до отъезда и потом в течение всего пребывания в Индии! Мам, но это ведь целых три года! Надо обязательно с кем-нибудь посоветоваться!
Посоветовались с всезнающим доктором Боком, который пить эту антималярийную химию отсоветовал: три года такой профилактики – и печень вылетает напрочь! «Если уж комар укусит, так безвреднее пролечиться, чем так долго пить эту дрянь», – категорично сказал он.
– Да ладно, Кукочка, расслабься и получи удовольствие! Справишься, еще как! И не на-а-адо печалиться, вся жизнь впереди! – пропела мама. – Печаль отнимает силы, а они тебе понадобятся! Такое приключение, так здорово, что ты мир посмотришь! А это пусть будет, – мама ткнула в сторону чемоданов, – во всяком случае, придаст уверенности и спокойствия. Не понадобится – будем только рады, но пусть всегда лежит под рукой!
С сеструхой перед отъездом в Индию.1983 г.
Алена, конечно, и сама безумно волновалась, отпуская дочку первый раз так далеко и так надолго, да еще в тропики, туда, где все иначе. Но по-другому было нельзя. Зять работал журналистом, и для начала правильной и достойной карьеры надо было «освоить» одну из развивающихся стран. После этого уже можно было ехать в какую-нибудь социалистическую, а там, глядишь, еще через несколько лет светил и капиталистический рай. Такой уж для международных журналистов был намечен путь.
Фотосессия
Катя настояла на том, что перед отлетом она должна всех сфотографировать, по-настоящему, чтоб, как за границей, фотосессия, или как это там у них называется, когда снимают всю семью. Хотела сначала Феликса попросить, у него как раз был моментальный фотоаппарат «Полароид», снимками которого он всех постоянно баловал, когда приходил в гости. Сфотографирует, например, празднично накрытый стол или кого-то из домашних (в основном, конечно, Катю с Лиской и Лидкой; Алену с Робой уж как только не фотографировали во время выступлений и поездок!) – и вот она, красочная фотография, через три минутки уже готова. Феликс сказал, что, конечно, мол, с удовольствием, но лучше для такого сверхважного дела взять отцовский Canon Canonet, настоящий фотоаппарат, а не игрушку, тогда все получится как надо – и формат, и цвет. «У “Полароида” размер никак не увеличить, а жалко, выходит совсем мелочь, семь на восемь сантиметров, не больше, да и цвет со временем потеряется», – объяснил Феликс. Катя и взяла Canon, разобралась, что да как, нашла припрятанную папкой пленку и подгадала день, чтобы вся семья была дома.
Пришел еще и Принц Анатолий, или Принц Мудило, которого теперь так звали уже и друзья, хотя не всегда называли полностью, предпочитая величать его все-таки просто Принцем.
Но как только он пришел, Лидка, воспользовавшись свежей рабочей силой, отправила его в магазин напротив за хлебом и еще чем-нибудь съестным, что будет, чтобы его же и покормить. К середине дня домашние все уже подъели, а тут сам Принц явился и, как всегда, не емши! Он сбегал, управился минут за сорок и пришел в самый разгар съемок, когда Катя, как заправский фотограф, со страстью, любовью и трепетом снимала своих родных – сначала маму с папой в гостиной, куда еле притащила для амбьянса большую антикварную лампу, потом попыталась было усадить на фоне большой бирюзовой вазы с густо-розовыми тюльпанами любимую Лидку, но та ускакала прихорошиться – сначала довольно приблизительно намазала черным брови, а потом еще минут пять надраивала тушью-плевалкой ресницы, которые в результате слились воедино и стали выглядеть устрашающе. Но боевой раскрас дела не испортил: Лидка смотрела в объектив своими чудесными зелеными глазами, которые, несмотря на ее убедительный возраст, все еще чего-то ждали от этой жизни. Перед внучкой-фотографом она вела себя в меру кокетливо и даже слегка манерно, заламывая ручки и закатывая глазки, но все равно мило и без явных переборов. Лидка думала про себя, что есть в этом что-то волшебное и необъяснимое, надо только суметь это почувствовать…
Фотосессия перед поездкой в Индию. Лидка позирует, а Принц рассказывает свой сон
«Пап, ну можно хоть сейчас не курить?»
А вдруг ее фотографию увидит в далекой Индии какой-нибудь загадочный, красивый до изнеможения раджа – как сидит она вся в цветах в этом ее скромненьком голубом платьице в мелкий белый горошек, – увидит и застынет перед фотографией, мгновенно влюбившись в удивительную заграничную женщину… Белого коня Лидка в этот момент не представляла, решила, что ладно, пусть раджа будет пешим. Или хотя бы на слоне.
Принц, как всегда, с восхищением и трепетом смотрел с улыбкой Юрия Деточкина на замершую перед фотоаппаратом лукавую Лидку и слегка кивал, вспоминая, как она вдохновенно репетировала в их театральной молодости, именно с такой отдачей, с таким вдумчивым выражением лица, на все сто. Сейчас она на эти все сто фотографировалась, принимая прилежные позы, делая загадочное лицо, постепенно добавляя в образ то романтизма, то драматизма, то наивности. А он так и стоял в руинах самооценки – нет, никак все-таки не дотянул до нее, никак, признавался он себе, такая редкая женщина ему попалась, с такой душой и красотой, а он всю жизнь, считай, уже прожил в вечном поиске своей харизмы, чтобы быть ей под стать. И никак, даже близко не дошел, постоянно создавая ей глупые проктологические проблемы своей склонностью к бахусу. Стоял так в дверях, думал, покачивая головой, и с любовью глядел на эту домашнюю шахерезаду, радуясь, что это не она уезжает в далекую страну, не оставляет его одного, а будет тут, рядом, под крылом.
Чтобы взбодрить настроение, решил повеселить девочек, стал вспоминать о своем последнем сне. Сны ему почти никогда не снились, и если такое чудо происходило, он с удивлением и завидной частотой возвращался к воспоминаниям об этом – несколько раз за день, а потом и в течение недели, если не месяца, словно это была долгожданная премьера в театре, на которую не всем посчастливилось достать билетик, а он – пожалуйста! – может рассказать.
– Я сегодня трагически проснулся, – зашел с козырей Принц, – у меня даже глаза вспотели. Ты представляешь, – он сделал красивую паузу, – мне приснилась женщина на курьих ножках! – Лидке для настроения этого было уже достаточно, она была легка на улыбку и сразу залилась мелким смехом, представив такую необычную картину, пусть даже в Принцевом сне, а Катя, воспользовавшись минуткой, начала активно щелкать заметно оттаявшую бабушку.
– Зашел я в наш театральный буфет, ну помнишь, который у нас в оперетте был, и стоит там новая буфетчица за прилавком, такая дородная, вся в объемах, внешне безумно похожая на лошадь, но, как потом оказалось, совершенно обманчиво – зубы крупные, глаза пытливые, норовистые, волосья торчком и даже платье в обтяжку, гнедого такого цвета. Накурено, дым коромыслом, повсюду сидят и выпивают какие-то подозрительные товарищи, не имеющие никакого отношения к театру, просто серая, как мне показалось, безликая масса. Я с тетей прилично и, можно сказать, с душой здороваюсь и спрашиваю, где, мол, сесть членам профсоюза, я вот, например, хотел бы перекусить. А она так ласково и беззастенчиво улыбается, показывая все свои крупные зубы, и вдруг предлагает мне сначала выпить стопочку с чем-то мутным, уже налитым: на-ка, прими до ответа, а я с этими пришлыми пока разберусь. А тут музыка вдруг – «Чардаш» Монти – откуда-то полилась. Я стопочку взял, понюхал, но пить не стал – запахло от нее чем-то резким и удушливым, похожим на сопревший мох. Вот знаешь, бывало, в иные времена дадут рюмку, и ты с радостью пьешь и плачешь от чувств, а в том сне от алкоголя меня прям стало воротить, как цыгана от станка, сам себя не узнал! Не выпил, что редкость, поставил. Ну сон – что ты хочешь? И тут выходит из-за прилавка она… – Лидка подалась вперед и раскрыла свои большие зеленые глаза в предвкушении главного. Принц, почувствовав такую заинтересованность, гордо улыбнулся.
– Представь, как только она начала движение, я сначала услышал странный цокот по полу, но не как от каблуков, нет, на каблуки это было совсем непохоже. Пока я долю секунды размышлял, она вышла вся – и таки да, цокали ее курьи ножки! Когти были загнуты, отточены и свеженакрашены красным лаком. А сами ноги желтенькие, тоненькие, морщинистые и все в каких-то перетяжечках, как у новорожденных, в перевязочках, чешуйчатые, но мощные. И перья чуть топорщились из-под ее платья.
– Толя, ты в своем уме? У каких новорожденных? – Лидка вышла из сказки и требовала правды.
– Ну я ж тебе эскизно говорю, у младенчиков бывают перевязочки на ручках, когда они пухленькие, не гладкие.
Специально для этой фотографии притащила тяжеленную лампу из гостиной, и стало поуютнее
– Ладно, проехали, ври дальше, – разрешила Лидка. Катя отвлеклась от дела и встала за спиной у бабушки, облокотившись о спинку кресла и приобняв Лидку. Та моментально взяла ее руку и стала поглаживать. Прибежал и Бонька, но, поняв, что тут ничем не угостят, понуро поплелся на кухню, ближе к еде. Толя же, почувствовав новый прилив заинтересованности, набрал побольше воздуха в грудь:
– Я и не вру, это сон, я и сейчас всю эту картину красочно вижу. Ну вот, мужики затихли, словно эта баба была среди них главной. А я, как полярная сова, стою у бара и головой – туда-сюда, чтоб ни одно враждебное движение не пропустить, и чувствую, что меня все равно овевают какие-то посторонние эфиры. Она подходит, цокая своими курьими лапками в перьях, к ближайшему столику и что-то шепчет тому, кто с краю. Мужики сразу зашевелились и нехотя полезли из-за стола. Тут-то я и заметил, что у каждого из них какая-то часть тела обязательно звериная – или медвежья лапа с огромными когтями, или крокодилий хвост, жирный такой, зеленый, в грязи, или бараньи рога на башке, или еще чего, но самое неприятное, когда я увидел паучью голову у одного гражданина, а ты знаешь, как я пауков боюсь. Меня там же чуть и не вырвало – он сам маленького роста, в шляпе, человечьи руки-ноги при нем, а голова черная, без шеи, с рыжими волосами и четырьмя глазами! Жуть! И за соседними столиками все такие же звериные уроды. Видимо, дым от сигарет рассеялся, и весь этот ужас обнажился, ужас, в сравнении с которым самые жуткие образы – всего лишь сущий пустяк! – Толя перестал улыба