ться, сглотнул и на мгновение замолчал, переводя дух, – видимо, в этот самый момент сон утратил свой приключенческий флер и неотвратимо подвел к неизбежному кошмару. – Курица, показав свои большие зубы, делано улыбнулась и довольно навязчиво пригласила меня за этот освободившийся после паука столик, а я, представляешь, никак не мог отвести глаз от ее могучих лап в маленьких белых перышках и красном маникюре, очень привлекающих своей необычностью, но так не соответствующих туловищу. Она, увидев, что я завис, скребанула лапой по полу так, что аж искры полетели, и еще раз настойчиво показала мне на место за столом. У меня в голове уже загудело, нос забился запахом этого подгнившего кислого мха, который заполнил все вокруг, и я вдруг дико испугался того, что может со мной произойти, если я сейчас сяду за стол. Инстинктивно и очень быстро схватил шляпу и, не останавливаясь, пошел, почти побежал, лавируя и припадая к земле, но почему-то на полпути завяз, как бабочка в масле, еле-еле продвигаясь к двери, словно меня облепили со всех сторон какие-то невидимые путы. Никто из буфетных на меня не метнулся. Добрался наконец до двери, с трудом открыл – так все гудело и плыло перед глазами. Зато вышел почему-то сразу на сцену, на самую середину, где зрители какого-то огромного и неизвестного театра начали мне громко аплодировать и кричать «браво». Вот эти «браво» меня и разбудили. И теперь, Лидок, я уже целый день переживаю, что было бы, если б я выпил ту ядовитую рюмку. В кого бы она меня превратила, вот что меня мучает… У меня бы явно что-то звериное выросло, как у тех других мужиков, но вот что именно?
– Принц, ты меня прям заворожил! – улыбнулась Лидка. – Да и вообще, забудь уже об этом – это просто сон, какая-то дурная пьеса! Все, зачем это так долго рассусоливать? Ты, конечно, сказочный рассказчик! А и выросло бы у тебя кое-что размером побольше, никто б не обиделся! От жеребца, например, или от слона… – Лидка мечтательно закатила глаза, а потом по-девчоночьи прыснула. Принц и сам истерически захихикал и залился краской.
– Вот ты на все свое мнение высказываешь, и причем безосновательное! Все, что много, – то плохо, между прочим! А меня все это очень даже впечатлило!
Фотосессия прошла весело и звонко, фотографии отдали в проявку, а когда получили, счастью не было предела! Катя радовалась больше всех – такие прекрасные получились портреты, добрые, теплые, домашние, причем все выглядели очень естественно, а не натужно и слегка делано, как если бы их фотографировали официальные корреспонденты или просто незнакомые люди. А тут милые улыбки, лучистые глаза, простые выражения лиц. Даже Лидкины слегка кокетливые глазки смотрелись довольно наивно и естественно, без единого намека на жеманство или на что там еще можно было намекать.
Пачку фотографий Катя вложила в конверт со всеми документами, которые брала в Индию, они были для нее так же важны.
Проводы
Сначала проводы решили не делать. Ну уезжают дети в командировку, ну ладно, ничего особенного. Но Лидка устроила восстание:
– Где ж это видано, чтоб детей, как щенков, за порог выкидывать! Нет уж, не по-людски это, не по-нашему! Надо с легким сердцем детей отпускать! Расстараться! Чтоб запомнили!
Ну и расстарались. Наготовили еды как на Маланьину свадьбу. И решили день в день. Рейс был поздний, поэтому гостей пригласили на обед, чтобы потом кто хочет, поехал в Шереметьево.
Катю с Дементием провожало пол-Москвы. Будто никто и никогда уже не надеялся их увидеть. Кто-то даже пополнил их выездную библиотечку, подарив книгу с многообещающим названием «Индия. Пособие путешественника по выживанию». Столько народа не собиралось ни на один день рождения – то ли так буйно радовались, что Дементий с Катериной наконец уезжают, то ли провожали их вроде как насовсем, считая, что из такой далекой страны уже не возвращаются, то ли просто любили и хотели проводить так, чтоб действительно запомнилось. Друзья, знакомые, родственники, двоюродные родственники, сослуживцы, начальники, соседи и даже улыбчивый китаец Коля – приехали все, еле вместившись в квартиру. Больше всех суетилась Лидка, камуфлируя этим мельтешением свое волнение. Она, конечно, слегка попутала самолет с поездом и напихала Кате и Дементию с собой пирожков, чтобы в дороге, так сказать, под чай в подстаканничке… Хорошо, что обошлось без крутых яиц и курицы, подумала Катя, но слова не сказала, понимая, как волнуется бабушка.
Хорошенько отобедав, гости вышли грузить чемоданы и коробки, не забывая постоянно выпивать на посошок. Посошками руководил сам Принц Мудило, который слыл большим знатоком выпивательно-закусывательных ритуалов:
– Так, товарищи, застольную не пьем, пьем подъемную! И не боимся выпивать! Вы же должны знать, что время, проведенное за столом, вычитается из жизни! Поехали! – скомандовал он, вставая из-за стола и показывая, как красиво уходит в его организм водка, быстро, легко, по накатанной, как к себе домой, раз – и нету. Гости в полной тишине последовали его примеру. Только кто-то один крякнул, а у остальных пошла молча. Принц, пытаясь все это время сохранить равновесие, не удержался и плюхнулся обратно на стул. Раздался жалобный хруст, и Принц понял, что это его очки, которые он зачем-то только что положил на сиденье. Но остальные не заметили, встали, задвигав стульями, и толпой пошли к выходу, не выпуская при этом рюмок из рук. Голые глаза Принца недоуменно заблестели.
– А почему застольную не пьем, красиво же звучит, – поинтересовалась Лидка.
– Застольная – в знак уважения к оставшимся за столом, – пояснил расстроенный из-за сломанных очков Принц. – А кто у нас остался? Никого. Поэтому следом за подъемной – на ход ноги, тоже немаловажный тост! Какое движение детям задать, так они и покатятся! – Он сунул в нагрудный карман то, что осталось от очков, взял початую бутылку водки, а две других, целеньких, рассовал по глубоким карманам пиджака, словно только для этого и предназначенных. – Внимание! За порог не проходим, пьем сначала запорожскую! Соблюдаем правила, товарищи!
Гости, как дети на интересной экскурсии, покорно остановились у порога, не смея переступить запретную черту.
– Толь, так мы и до лифта не дойдем, – предупредила захмелевшая Лидка, но запорожскую все равно махнула раньше всех.
– Лидочка, не волнуйся, у нас небольшая передышка, пока мы в лифте спускаемся! – успокоил ее Принц и чувственно икнул. – И потом с тобой твой принц на белом коне! – игриво добавил он.
Гости, выпив и оставив хозяйские рюмки на столике у выхода, стали спускаться во двор, кто пешком, если еще позволяли ноги, кто на лифте, если вестибулярка была уже ни к черту. Там-то их ждала придворная… Принц приготовился заранее, прихватив из дома комплект своих железных походных рюмочек, которые давным-давно приобрел где-то на курорте и с тех пор пользовал их и в хвост и в гриву. Как знал, что пригодятся, радовался его пьяненький внутренний голос.
– Товарищи, – поднял голос Принц, когда гости, слегка помятые и расслабленные, вышли наконец во двор. – То, что мы пили, – это так, посошком не считается, обычная подготовка. И учтите, что вы тут не для антуража, а для соблюдения важнейших ритуалов! Настал исторический момент, когда надо достать посох и поставить на него рюмку! Вот он, настоящий посошок! Но за неимением посоха берем… – Принц огляделся и увидел у входной двери несколько пыльных и записанных собаками дощечек. – Вот, деревяшку! И предупреждаю: если кто-нибудь из вас не донесет рюмку на дощечке до рта или, не дай бог, уронит ее, то категорически оставляем его ночевать здесь, на Горького!
Перед отъездом в Индию, Катя с мамой
Всех уже окончательно разморило, но теплилась надежда, что летний воздух хоть как-нибудь просветлит мозги. Увы, ветерок помог несильно, а отказываться от продолжения банкета никто не пожелал. Было видно, что лекция по посошкам всем очень даже нравится. Все чему-то бурно радовались, только захмелевшая Лидка была в расстроенном состоянии из-за отъезда детей. Да и алкоголь на нее подействовал не совсем так, как она рассчитывала. Вместо веселья она еле сдерживала слезы.
– Толя, хватит спаивать народ! Все! Нам пора ехать! – командирским голосом попыталась прикрикнуть Лидка, но у нее это не совсем получилось.
– Действительно, хватит, сокращай доклад, иначе мы опоздаем на самолет! – пришла на помощь Алена, которая не зря установила час «Ч», чтобы независимо от степени опьянения выехать из дома. Будильник в кармане уже прозвенел. Принц тотчас повиновался:
– Хорошо, Аленушка, я понял! Товарищи, продолжение следует! Вернее, практика! А в теории мы еще не допили четыре прощальных посошка: стременной, седельный, приворотный и заворотный. Но об этом, дети, мы вам расскажем в следующей радиопередаче! – сказал он и зазывно икнул.
– Гляди ж ты, Лидка-то для тебя все еще авторите-е-ет! – пьяненько подытожила Лидкина подруга Надька. – Тебя пошлет куда подальше, а ты пойдешь и не поспоришь! Молодец! Знай наших!
А в Шереметьево… ну что в Шереметьево… Никто ничего уже не мог вспомнить, что было в Шереметьево. Катались туда-сюда на эскалаторе, пели частушки, шепотом произнося неприличные слова, скороговоркой наперегонки читали табло вылета от начала до конца и с конца опять в начало, а диктор телевидения Светлана Могунова все порывалась прорваться в радиорубку аэропорта, чтобы объявить о начале концерта. Потом все немного угомонились и сели большим пьяным табором в кафе так, что нигде не осталось ни одного свободного стула, и началось: «Ну, вы пишите! Ну, не забывайте! Ну, осторожней там! Ну, мойте руки почаще! Ну, выпьем на посошок!»
И вот наконец Катю с Дементием, тоже уже достаточно тепленьких, ласково подтолкнули к государственной границе, помахали вслед и поехали допивать посошки обратно на Горького.
Дети улетели.
Москва – Дели
Катя проспала, наверное, часа три, не очень внятно помня, как ее погрузили в самолет, и первым делом полезла в карман проверить паспорт. Паспорт был – уже полдела. Рядом в кресле сладко посапывал муж, источая тонкий запах перегара. Спали, в общем-то, все пассажиры, ночью ничего другого не оставалось. Катя открыла шторку, не надеясь хоть что-то там увидеть – по часам-то глубокая ночь. Но горизонт уже начал проявляться, сначала слегка, намеками, потом все ярче и отчетливей. Наблюдать за этими быстрыми изменениями было интересно, ждать особо не приходилось, свет за окном прибывал с каждой минутой, а в салоне был притушен.