Никогда не видел колбасы, сосисок, свеклы, черного хлеба и много чего еще. Когда Катя в первый раз отварила при нем свеклу для борща, еле найденную на рынке у одного-единственного торговца, и стала снимать с этой несчастной кожу, он зажмурил глаза, испугался и собрался было в аптеку – покупать антисептик от порезов, – решил, что хозяйка неаккуратно чистила овощ и перемазала все руки кровью. Потом, когда ему все объяснили, долго сидел, тыкал в свеклу пальцем и рассматривал то ее, то красный испачканный палец – прямо как ребенок, познающий мир. Но пробовать борщ наотрез отказался. «Там кровь овощей», – сказал он. Устроил скандал по поводу селедки. Открыл как-то большую круглую железную банку, которую хозяева привезли черт-те откуда, понюхал, поморщился и категорически заявил: «Мэм-сааб, эта рыба испорчена, я ее выброшу. Ее не то что жарить, даже варить нельзя! Такой запах ничем не отобьешь. Неужели в вашей далекой стране не знают, что рыба очень быстро тухнет?» И пошел было выбрасывать. Катя банку еле отбила. После случая с селедкой он вообще махнул рукой на особые гурманские пристрастия хозяев и с вопросами больше не приставал. Хотят есть тухлятину – на здоровье!
Именно с Камчой Катя потихоньку и начала выходить в город. Сначала на рынок. Там удивилась изобилию странных овощей и фруктов – всяческим бататам, окрам, дайконам, гуавам, сапотам – и почти полному отсутствию любимых привычных – свеклы, огурчиков, укропа, клубники-малины, вишни-черешни. Ходила с поваром как по музею, пыталась торговаться – надо, иначе не поймут, учил Камча, – запомнила пару нужных фраз на хинди и наконец немного освоилась. А он вальяжно раскланивался со знакомыми торговцами, радостно цокал языком, когда продукт его радовал, и грозно отгонял прокаженных и попрошаек. Камча был хорошим учителем, все время показывал молодой хозяйке, как разбираться в местных овощах-фруктах, учил, что с чем хорошо в блюдах, какой степени зрелости должен быть тот или иной фрукт-овощ, а что берут только на корм скоту, несмотря на красивый вид. Он пытался жестами и десятком английских слов объяснить, как что едят, и оказалось, что если бы Катя этого не знала, то вполне могла бы отравиться. Одни овощи, например, нужно было замачивать на день в подкисленной воде – тогда из них выходит какой-то яд и они становятся жутко полезными. Другие нельзя было есть сырыми – только засаливать, а третьи, такие яркие и красивые, вообще не для человека, а только на краситель.
Он был немного странным, этот Камча. Пару десятков лет прослужил в непальской армии, сам был из гуркхов, которых англичане неимоверно ценили и обожали брать себе в охрану за верность и смелость. Ночами тонким, заунывным и довольно жалобным голоском пел песни-мантры. Монотонно так, певуче, будто молился. Чоукидар не смел даже выйти во двор со своей колотушкой в это время, уважал и Камчу, и то, что тот еженощно исполнял на их родном языке.
Когда первый раз Катя с Дементием устроили прием и пригласили гостей, повар вынес блюда в праздничном белом кителе со множеством знаков отличия и обилием никому не известных медалей. Вынес гордо, торжественно, как в оперетте. Катя даже залюбовалась, настолько он красиво и неожиданно выглядел – очень благообразно и достойно. За пару месяцев научился немного говорить по-русски. Занимался по утрам какой-то странной танцевальной гимнастикой с громкими, шипящими, тяжелыми вдохами-ахами-выдохами. Ел руками из железной, почти собачьей миски, сидя на полу. Рассказывал, что в походах наиболее частой едой был банан, который острым гуркхским ножом надрезали вдоль, снимали кожуру с одной половины, другая получалась как бы подносиком, делали надрез, хорошенько заливали сверху лимонным соком и от души сыпали красным перцем. Говорил, что это универсальная еда. Жена его была совершенно незаметной, толком не показывалась, а все сидела у окошка их комнатки и смотрела то во двор, то себе на колени. Скорее всего, что-то шила или вышивала. Но готовила мужу именно она, дома у плиты он не стоял. Дети вроде у них имелись, но или остались на родине, или разъехались по свету – Кате было неизвестно.
Вот такой гуркх на пенсии достался Кате с Дементием. Было ему уже лет пятьдесят: к этому возрасту он подсох, заморщинился, а волосы его посыпали солью с перцем. Он бесшумно ходил тенью в своих мягких войлочных тапках тридцать пятого размера, эдакий старик-подросток. Но был жилистым, сильным и, когда они были на рынке, с легкостью ворочал большие упаковки с водой. Ставил упаковку на голову, а пакеты с овощами-фруктами брал в руки, мальчишек-кули и близко не подпускал для помощи: «Украдут что-нибудь, я знаю». Другое дело водитель, Стенли, тот всегда на рынке брал одного из таких кули в помощь – мальчонку-носильщика, который повсюду сопровождал их, складывал продукты в большую коробку на голове и провожал до дому. За копейки. Сам-то водитель сумки не носил, считал это ниже своего достоинства, не по касте. Тут вообще очень чувствовалась кастовость, четко закрепленное за каждым место в иерархии или, если уж совсем грубо, в пищевой цепочке. Так что сумки носить – не барское дело, не водительское.
Письмо от Лидки в Индию:
«Миленькие мои!
Шлю вам приветики и, как говорится, самые лучшие пожелания!
1. Будьте здоровы!
2. Пишите нам еще чаще, так как мы по вам очень скучаем. У нас у всех большая радость, когда Демочка говорит, а еще больше, когда он себя показывает в телевизоре! Сбегается весь дом, и сразу звонят все родные и знакомые, не давая посмотреть сюжет! Вот как вас все любят!
Демочка, Куте я все уже много раз писала, но должна честно сознаться, что без тебя у нас очень скучно! Никто мне не поет песен “Кудрявая, что ж ты не рада” или про Ленинские горы! Скорей бы прошли эти холодные осенние и зимние дни, и вы бы приехали к нам насовсем, а не просто в отпуск.
Принц просил вам передать поклон, заходил тут недавно – и смех и грех! Вставил себе золотой зуб и все время щерится, надо не надо. Постоянно держит пасть нараспашку. Спрашиваю, зачем вставил золотой, у тебя ж нормальный протез был? Говорит, для амбьянсу, этот зуб несет культурную нагрузку и прибавляет, видите ли, ему уверенности! В чем, стесняюсь спросить? В его-то годы! В общем, приедете, он вас им точно ослепит!
От Боньки тоже большой привет, он хороший пес, слушается, но тоже очень скучает. Зубы у него пока все свои.
Я вас крепко-крепко целую, будьте здоровы!
Ваша кудрявая Лидка».
Бетель
К индийской еде и образу жизни Катя с Дементием привыкали довольно непросто. Дома-то ладно, Катя готовила сама и учила Камчу перестраиваться на более мягкий европейский стиль готовки, но частые выходы в гости и на приемы их выматывали. Если звали на ужин к 21 часу, это означало, что сначала пойдут долгие голодные философские разговоры с совершенно незнакомыми людьми о жизни, а точнее, ни о чем. И к этим беседам подадут какие-то невзрачные соленья, мелкие закусочки, острые-преострые орешки, которые опасно было есть не только из-за остроты, но и потому, что Катя не раз заставала там любопытных мух и жучков. Да и воду со льдом, которую ставили на стол, тоже было страшно пить. (Про воду предупреждали – вода-то могла быть и хорошей, из бутылок, но вот лед неизвестно откуда, может, и из-под крана или из соседней реки, в Индии всякое бывает…)
Где-то в полночь начиналась сама трапеза из десятков остреньких закусок и чатни, поданных во внушительных мисках из нержавейки, и огнедышащее, ну просто адское карри. Спасали, конечно, лепешки, которые всегда были только из печки, значит, безопасные, и всегда в избытке: наан, чапати, роти, пападха и каждый раз какие-то для европейцев новые. Ими-то и ели, собирая еду с тарелки. Про правила правой руки и чистой тарелки Катя с Дементием были уже предупреждены доктором Моисеевым – есть полагалось только правой рукой (правая рука у индийцев кормит тело, а левая моет его) и съедать все до чистоты, ничего не оставляя. Первое время бедные москвичи умирали от голода, следя не за разговором, а за движением хозяйки в сторону кухни. Потом перед тем, как пойти в очередные гости, стали ужинать дома и тогда уже спокойно и расслабленно дожидались ночи, чтобы еще раз вроде как нехотя со всеми перекусить. Но все равно для российского желудка эти ночные, ядрено приправленные десятки блюд оказывались тяжелым испытанием и долго не давали уснуть.
Все было так, пока однажды в гостях им не предложили бетель. На серебряном подносе, украшенном, как блестящей зеленой скатеркой, свежим листом банана, лежали маленькие аккуратные треугольные сверточки, тоже из каких-то листьев, всего на один укус. Катя, конечно же, слышала о бетеле и даже была предупреждена, что в Индии его жуют почти все поголовно, что это даже считается легким наркотиком, и, как законопослушная девочка из хорошей московской семьи, вежливо отказалась. Хозяйка дома, Радха, адвокат по профессии и по совместительству шикарная, прямо как в кино, зрелая красавица в бирюзовом шуршащем сари и с ног до головы увешанная браслетами, кольцами и ожерельями, удивилась и подсела к Кате на диван. Спросила, почему после такого сытного ужина, а он действительно состоял из двадцати, не меньше, подач, Екатерина (она так и произнесла – Екатерина – с милым индийским акцентом) отказывается от пана, так она назвала бетель. Катя решила ответить прямо и конкретно, мол, знающие люди предупредили, что это наркотик, страшно.
– Пойдемте, я вам что-то покажу, – Радха улыбнулась и показала рукой на выход. Катя с Дементием вышли из ворот ее дома, пока гости, жуя пан, остались, мило беседуя, отдыхать на длинном шелковом диване с уютными подушками.
Они пошли по кривым ночным улочкам, которые и не думали спать. Была зима, в воздухе стоял резкий запах дымящихся коровьих лепешек, которыми неприкасаемые отапливали дома. И хоть жили те далеко, в своеобразных гетто, едкий дым от печеного коровьего дерьма разносился на многие километры вокруг и резал глаза. Какими-то узкими проходами они быстро вышли на маленькую площадь, где вовсю кипела ночь. У стены стояла повозка с аккуратно разложенными гуавами, которые скоро должны были повезти продавать. «Очень полезны при проблемах со щитовидкой», – вскользь сказала Радха. Рядом на циновке сидели две девочки лет пяти-шести и нанизывали оранжевые цветки на нитку, чтобы украсить утром в храме статую Будды. А около булькающего маслом чана старый и худой голоногий человек доставал шумовкой надувшиеся лепешки и веером раскладывал их на подносе. Они тут же сдувались. На соседнем блюде лежали горячие пирожки с луком, рисом и перцем, сказала Радха, очень вкусные, но чрезвычайно острые, еда, к которой можно привыкнуть только с детства, а для иностранцев это пытка, пожар, который невозможно залить никаким количеством ни вина, ни воды, ни лекарств. Только тощие собаки почему-то глубоко спали, пристроившись у ног продавца лепешек, изредка вздрагивая и дергая ногами. Запах еды их ничуть не смущал.