Катя, как могла, помогала мужу – просматривала утренние газеты, выискивая, на что обратить внимание, редактировала статьи и слушала, как Дементий диктует текст по телефону. Она всегда старалась быть рядом в это время и внимательно следила за каждым его словом, выполняя функции выпускающего редактора. Да и Дементий был не прочь приобщить жену к работе, чтобы та не заскучала от безделья: брал на встречи, митинги, выставки, а потом еще и требовал с нее письменный отчет, чтобы была в тонусе. Катя старалась, пыхтела над каждым словом, снова училась, вникала в смысл, ведь эти тексты так были непохожи на те дурацкие диалоги, которые она составляла в Москве.
Дементий закончил диктовать и теперь внимательно слушал, как стенографистка перечитывает текст.
– Спасибо, все правильно, Леночка. Да, и еще одна просьба. Позвоните, пожалуйста, нашим, передайте привет и скажите, что у нас все хорошо, все здоровы… – Дементий улыбнулся ее ответу. – Везет же людям… А у нас плюс тридцать четыре и дождь стеной, никак муссоны эти не кончатся. Да нет, вам только кажется, что благодать. Ходишь, как в турецкой бане, постоянно мокрый… Спасибо! Когда вызывать будете? Хорошо, до свидания, тогда до субботы, – и повесил трубку. Телефон беспомощно звякнул. – Отделался легким испугом, два раза не пришлось перечитывать, связь сегодня была на удивление хорошая. А то с прошлого раза горло еще побаливает, так орал. – Потом задумался на секунду, посмотрел на дождь и мечтательно произнес: – А в Москве настоящее бабье лето… А здесь и за дверь не выйдешь… То жара, то дождь стеной.
Да, выходить в муссоны из дома оказалось довольно опасно. Стоки часто забивались листвой, вода поднималась, а змеи очень любили в ней поохотиться и порезвиться. Прямо перед большой стеклянной дверью гостиной лежал крохотный садик, всего-то метров десять квадратных площадью, так вот в нем вечно кто-то копошился и ползал, трава под кустами шуршала и шелестела, хорошо хоть сторож лужайку побрил практически налысо, чтобы противник был виден сразу. А когда пятачок затопляло, в ту сторону вообще было страшно смотреть – Катя пару раз там видела змей, может, и не самых ядовитых, но размера приличного, с хороший ремень. Намного спокойнее за ними было наблюдать из окна, кто их знает, что им взбредет в голову, – береженого Бог бережет. А они вовсю резвились, переплывали лужайку туда-сюда и находили в этом какое-то свое удовольствие и смысл. Еще в этом уединенном садике жили ящерицы, довольно порядочное количество, среди которых, как выяснилось, была одна маленькая, опасная, но и самая красивая – краснохвост. И вдобавок, что уж совсем смешно, – пара огромных, диких, не протравленных вовремя тараканов, романтично свивших гнездо на дереве, как птички, видимо, в ожидании тараканят. Иногда к трем вечно цветущим здесь растениям залетали еще и крохотные колибри.
Но больше всех Катю с Дементием радовал молодой хамелеончик, совсем еще подросток, постоянно застывающий на ветке в нелепой позе и в нелепом цвете и не понимающий еще, что такое мимикрия и как ею пользоваться. То ли он недавно вылупился из яйца, то ли его принесла кукушка или аист, неизвестно, но однажды Катя заметила среди листьев туго закрученный мощный хвост, а по нему взглядом добралась и до хозяина. Хамелеон, похоже, еще не набрался опыта или не отпугивал никогда настоящих врагов, а может, просто страдал от одиночества и хотел, чтобы его наконец заметили. Зачем всю жизнь прятаться, подлаживаться, скрываться? Видимо, это был революционный хамелеон. Или просто неопытный подросток. Он лениво выползал на ветку, хватался за нее хвостом, но по цвету был в этом подготовительном периоде обычной серой мышкой, скромной такой, грязно-песочного оттенка. Зацепившись и проверив несколько раз надежность захвата своего хвоста, он заболевал желтухой, хоть и длилось это совсем недолго. Видя, что на него все равно мало кто обращает внимание, зеленел от злости. Затем начинал светлеть, светлеть, светлеть, чтобы вдруг – р-р-раз! – и резко залиться румянцем, а потом побагроветь от ярости. С зеленым, желтым и красным все было в полном порядке – хамелеон репетировал этот светофор довольно часто и совершенно без нужды, сидя на скромной темной ветке. Совсем плохо дело обстояло с синим. Этот цвет совершенно ему не давался, видимо, потому, что был верхом хамелеоньего искусства, поэтому-то и недоступным для молодежи. А малыш честно старался добиться своего – казалось даже, что он пыхтит от напряжения, пытаясь хоть какими-то местами на мгновение стать синеньким. Но только бурел, грязнел, изредка голубел какой-то частью тела и уходил, сконфуженный, в глубь листвы. Дождь он не любил.
Колибри, те чувствовали себя совершенно свободно в насыщенном влагой воздухе, на лету уворачиваясь от крупных дождевых капель. Эти бабочкоподобные птички постоянно были при деле – совали свой длинненький, чуть загнутый на конце клювик в цветы, пили нектар, закатив глазки, и бесшумно перелетали к следующему цветку. В отличие от мучающегося дурью хамелеона эти крошки выглядели вполне работящими.
Микроджунгли забавляли Катю, каждый день приносил что-то новое, до сих пор невиданное – ну просто райское место! В этом огромном природном «телевизоре» передачи переключать было невозможно, да и картинку поменять тоже, но радости этот вид доставлял достаточно, и именно в муссоны, когда было за кем понаблюдать. Катя садилась в кресло напротив окна, и ее личная передача «В мире животных» начиналась. Не хватало только Николая Дроздова и любимой музыки с летящими журавлями.
Письмо Лидке из Дели, 15 октября 1984 года:
«Лидка, любимая, приветик!
У нас опять лето, уже второе! Чего-чего, а мне совсем не верится, что мы живем здесь почти год… Никогда бы не подумала, что смогу столько прожить без тебя, без Лиски, без мамы с папой, без Москвы. И пусть я географически здесь, половина меня, и, наверное, лучшая, осталась все равно с вами. И сейчас я вижу, как ты сидишь на кухне, читаешь письмо, улыбаешься и плачешь. Уверена, что плачешь, потому что так устроена. Не плачь, а? И выключи чайник, он, наверное, уже весь выкипел… А потом, как прочитаешь, пойдешь звонить подругам и Принцу и будешь подробно пересказывать мое письмо, именно пересказывать, а не читать. Потом станешь долго искать очки, чтобы начать писать мне ответ. Про дядю Севу, который поражается твоим нынешним знаниям об Индии, про Таню с Феликсом, которые приходят к вам пить чай и ждут очередной твой рассказ, про Принца Мудило, который все время переводит разговор на себя и развлекает тебя дурацкими пошлыми анекдотами, записанными на бумажке, и про Колю, который всегда молчит и только качает головой. Ты, Лидка, будешь смеяться, но все это мне очень важно, я бы без этого столько не вытерпела, а так прочитаю письмо, представлю себе все это и становится намного легче. Дементий меня утешает, но ведь еще так долго тут ждать, до февраля, когда мы приедем наконец в отпуск… Тут я, к сожалению, жду, а не живу по-настоящему, хотя стараюсь получать от страны удовольствие.
Здесь уже отцвели деревья. И не чахлыми, еле заметными блеклыми цветочками, а нагло и крупно, как ты любишь. Как если бы на березе расцвели тюльпаны, на осине васильки, а на дубе – желтые одуванчики. Представляешь? Ты была бы в восторге!
Тут есть одно дерево, которое облетает самым последним. Оно, хотя и имеет, вероятно, какое-то научное название, зовется среди индийцев очень романтично – “смерть европейца”. И совсем не потому, что его огромные красные цветки пахнут, мягко говоря, чем-то неземным и говнистым, а тяжелые плоды, созрев и падая с десятиметровой высоты, могут действительно если не убить, то покалечить неосторожного прохожего, и не обязательно европейца. Дело совсем в другом. Дерево цветет в конце апреля – начале мая, а в это время, считается, приходит настоящее лето, безо всяких поблажек, без единого облачка, без одной капли дождя. Зато начинаются пыльные бури, которые всегда застают врасплох и от которых не найти укрытия. За несколько секунд все вокруг темнеет, птичьи голоса замолкают. И вдруг – у-у-ух! – тебя обдает с головы до ног пылью, грязью, песком. Причем с такой силой, что кажется, все это должно войти в кожу и никак потом не отмоешься. Пыльная буря прекращается так же внезапно и резко, как началась, будто вырубили гигантский вентилятор. Недавно попала в одну из них… Вот такие необычные неевропейские условия…
День здесь сейчас очень удлинился, даже кажется, что он никогда не кончается – солнце заходит, а жара остается. Воздух стал каким-то тяжелым, вязким и масляным. Чтобы вдохнуть, нужно усилие, все лето состоит из таких вот усилий. Не уверена, что ты бы чувствовала себя здесь комфортно. Но ничего, надеюсь, что это уже наше последнее здесь лето. Только считается, что еще год остался, а на самом деле время пролетит – не заметишь. Это я не столько тебя, сколько себя успокаиваю. Дементий работает очень много, пишет статью о положении индийских женщин. В общем, пишет: положение ничего так, неплохое, хоть и могло бы быть лучше. Так что за них не переживай.
Крепко тебя целую!
Как прошел мамкин день рождения? Устали, наверное, с готовкой? Представляю, как вы закрутились. Кто помогал, кто был, что ели, что подарили? Напиши мне все поподробнее, видишь, сколько вопросов. И напомни, пожалуйста, маме, чтобы она мне побыстрей ответила про ее работу, я волнуюсь, как она сдала статью и что сказали умные люди. И передай, что я их очень здесь жду! Обещали же приехать на какую-то конференцию!
Целую крепко! Твоя Козочка».
Прием
Прятаться у себя в норке можно было до поры до времени, Катя не хотела ни встреч, ни новых знакомств, все пыталась отговориться и уклониться от походов в посольство на всяческие собрания и мероприятия. Жара на нее влияла расслабляюще, с утра она все ждала вечера, когда можно будет высунуть нос на улицу, но выходить из дома не хотелось в принципе. Сидела в прохладной гостиной и писала какие-то заметки, которые со временем решила собрать в большой индийский дневник. Да вдобавок из журнала «Юность» подкинули хорошую работу – перевести с английского повесть некой южноафриканской писательницы про маленького черненького мальчика. Еще ездила с Камчой на рынок, да раз в неделю – в советский продуктовый магазин в посольстве. Так что дел хватало.