– Как идет дело? Все пришли? По спискам? Успеваем?
Воздух ответил ей голосом ее помощницы, которая как бы невзначай оказалась под рукой:
– Все как один, и журналистские жены в том числе. И вон, даже из корпункта Гостелерадио, те, что приехали на смену Мирзоеву.
– Прекрасно, наконец-то Оскарчик дождался! А где девочка?
Помощница, с блокнотом в руках и зачем-то тоже при фартуке, подвела Валентину Матвеевну к хрупкой девочке с забранными в хвост волосами и в легком индийском платьице. Валентина помолчала, смерив Катю взглядом замороженной трески.
– Здравствуйте, – произнесла она, – меня зовут Валентина Матвеевна Ерошенко. – Тут она сделала многозначительную паузу, чтобы информация улеглась в голове у собеседницы, да и остальные бы тоже хорошенько это прочувствовали. Пауза слегка затянулась, поскольку не нашла отклика в новенькой и никак внешне не отразилась на ее лице. – Вы уже столько времени здесь, а я с вами еще не знакома. Почему вы не ходите на мероприятия женского комитета?
Катя по-хирургически, как в кино, подняла вверх отчаянно пахнущие крабами руки, чтобы ненароком ничего не задеть, и сдунула челку, которая выбилась из-под косынки.
– Да пока еще, к сожалению, не получалось, то в больнице долго лежала, то с мужем в командировку ездила, то еще какие-то дела были по работе. – Она улыбнулась, но каменное лицо Валентины Матвеевны говорило о полном недоумении. Ответ ей был неприятен.
– Ну, знаете ли, милочка. – Обращение «милочка» Кате уже не понравилось и не сулило ничего хорошего. – Вам не стоит так сильно отдаляться от коллектива. Вы что, думаете, женский комитет существует просто так? От нечего делать? – В ее интонации слышалась елейная нотка снисхождения. – Кроме вас, дорогуша, никто больше не работает? Всем необходимо посещать собрания женсовета! А как же! Он не просто так был придуман! Поддержите меня, товарищи женщины. – И Валентина зазывно огляделась вокруг, вопросительно подняв брови. Женская рабочая сила за соседними столами закивала, еще сильнее зашуршала и выдавила из себя несколько «да» и «конечно».
– Вот, – победно закивала главная, – коллектив не даст мне соврать – вон какой отклик! Так что впредь прошу посещать наши собрания, это не чья-то прихоть, а просто необходимость для поддержания боевого духа наших женщин в чужой стране! И не просто посещать, а активно участвовать, можно даже выступить с докладом! – И, не дав опомниться, сразу перешла к другой теме: – Как вам тут, уже давно, небось, пообвыклись? Все уже успели, наверное, посмотреть? В городе, по окрестностям? Вы же, насколько я знаю, бездетные, время свободное есть. Почему, кстати, у вас нет детей? Часы-то тикают, зачем с этим тянуть? – И она показала на свои маленькие золотые часики.
Тетеньки за соседними столами замерли, одна от неожиданности даже уронила картошку, которая весело скаканула со стола и отчаянно покатилась прямо под ноги Катерины. Таня Моисеева шагнула поближе к Кате, чтобы дать ей почувствовать, что она рядом. Повисла напряженная тишина, все захотели услышать ответ, зачем что-то додумывать, когда информацию можно получить прямо из первых уст? Валентина Матвеевна отличалась прямотой и напором, мысли свои она всегда озвучивала, даже если они были слишком прямолинейны. Но, ощутив нездоровый интерес женщин, решила пресечь дальнейший ажиотаж:
– Периферическим зрением вижу, товарищи женщины, что вы перестали работать и притаились. Вы же знаете, я осуждаю тех, кто заостряет внимание на чужих проблемах. – Себя-то она в расчет совершенно не брала. – Продолжайте, товарищи, иначе мы выбьемся из графика! – И, слегка понизив голос, она задала Кате все тот же вопрос: – Так в чем у нас проблема? Не хотите или не можете? – При этом, участливо улыбнувшись, она, как птица, склонила голову набок, в ожидании ответа. – Я с высоты своих лет, – тут она перешла на почти свистящий шепот, – решительно заявляю, что тянуть с этим интимным делом никак нельзя! И что вы так нехотя, скромно так, стесняясь и комплексуя, опасаетесь вступать в диалог? Об этом надо говорить! Это надо обсуждать! Я несу здесь ответственность за каждого!
Катя, ошарашенная, раздавленная и красная, словно ошпаренная кипятком, стояла, не в силах вымолвить ни слова, посреди зловещей тишины, крабового запаха и прислушивающихся женщин, которые делали вид, что они усиленно чистят, режут, натирают, убирают. На самом деле все бабоньки превратились в одно большое коллективное ухо, улавливающее любой звук, который мог бы раздаться в зале. Такой вопрос не задавали ей даже мама с Лидкой, они лишь грустно и понимающе смотрели своими большими добрыми глазами, а тут прилюдно, на юру требовали отчет совершенно незнакомые люди… Катя вдруг снова почувствовала себя виноватой и неполноценной. Зачем же так бесцеремонно? Что это могло им дать? Бред какой-то…
– Всему свое время, видимо, – единственное, что ответилось.
Валентина Матвеевна разочарованно качнула головой – на такой куцый ответ она никак не рассчитывала, ни подробностей, ни деталей, ничего. Н-да, скупо, неинформативно.
– Ладно, продолжайте работать, товарищи женщины, мы всё должны успеть по графику! – И, резко развернувшись, пошла к двери. Валентинова помощница, как дикий ночной зверек, разбуженный днем, едко и с негодованием зыркнула на Катерину – какое, мол, неуважение! – вскинулась и пошла прочь за хозяйкой.
Женщины освобожденно загалдели, засуетились, исподтишка поглядывая на Катю и переговариваясь, но та зарылась в свои спасительные крабы, тщательно отбирая белое пахучее мясо от жестких пластинок. Ей было почему-то невероятно больно и стыдно. Хотя чего тут было стыдиться? Просто бестактный вопрос…
– Да ладно, не обращай внимания, – попыталась успокоить ее Таня. – Она вечно такая, никуда не денешься, все привыкли. Расслабься уже. – Но Катя все равно чувствовала себя ужасно, словно ее поставили голой перед безжалостной хихикающей толпой и все как один показывали на нее пальцем, злобно шипя. Она постаралась побыстрее расправиться с оставшимися банками крабов и сразу ушла, не спросив ни у кого разрешения и не попрощавшись.
Прием в посольстве. Как хулиганкой была, так и осталась!
С женой посла потом, как могла, избегала встреч, опасаясь нарваться на очередные бестактные вопросы, и долго еще находилась под впечатлением от той встречи. Мужу дома объявила, что эта жуткая и бестактная баба выставила ее на всеобщее посмешище и терпеть она все это не намерена! И что она вообще тут для антуража и с ней никто не считается! И уже больше не может! И хочет домой, в Москву, к папе с мамой.
И к Лидке с сестренкой.
И к Боньке, наконец.
Письмо от Феликсов в Индию, 23 декабря 1983 года:
«Дорогие ребятки, года не прошло, как мы вам пишем, потому что любим, а еще потому, что скучаем! Время, как говорится, идет вперед, и, соответственно, приближается приезд к вам родителей, которых, признаться, мы в Москве видим реже, чем хотелось бы. И дело не в них, а в нашей суматошной жизни, хоть ничего в ней, в общем-то, не изменилось, не прибавилось, а его почему-то стало меньше.
Дети требуют больше внимания: Данькины задачи становятся все сложнее, но пока я с ними справляюсь, хоть и разбираться мне приходится намного дольше, чем раньше. Мишка вкалывает, не снижает темпа, умным стать хочет, в вуз попасть. Шутки шутками, а работает он очень много, порой приходится насильно отвлекать каким-нибудь кино. Что до женского пола, то, насколько мы знаем, встречаться ни с кем не встречается, общается со своей компанией. Полагаем, групповухи там нет, во всяком случае, подростковые угри не проходят. Боюсь, что, если так будет дальше, придется искать ему какую-нибудь сердобольную девушку.
Таня, как всегда, хлопочет – мы сейчас переживаем (почти с лета) нечто равное пожару – ремонт! Затеяли переделку ванной – убрали ванну, поставили душ и пошло-поехало: то кафеля нет, то дерева, то фурнитуры. В общем, обычная наша история: стоит только пожелать что-нибудь нестандартное – и ты в глубокой… сами понимаете где… Наверное, к вашему приезду закончим.
Дорогие ребяточки, теперь я, Таня! Привет вам от всех переделкинских тополечков, каштанчиков и березочек и, разумеется, от себя лично! Шлю вам наилучшие поздравления в связи с наступающим Новым годом! Пусть он принесет вам здоровья, радости, счастья, мы очень этого хотим! Были рады получить твое, Катюха, весьма содержательное письмо с автопортретом. Сожалеем, что по вечерам вы мерзнете в знойной Индии чудес. У нас довольно холодно, но паровое отопление работает исправно, так, что водку приходится охлаждать отдельно. Помаленьку болеем, радикулит и прочее, но не теряем бодрость духа! Мечтаем вас увидеть.
Лидка, выезжавшая с Иосифом на гастроли в Свердловск, звонила нам оттуда, чему мы были очень рады! Она, как всегда, жизнерадостна! Других новостей никаких – по вечерам сидим у телика, изредка удается лицезреть Дементия, кстати, работает он отлично, его репортажи на уровне мировых стандартов, заявляю это как жена журналиста и редактора!
О родителях тебе, Катюха, беспокоиться нечего, насколько нам известно, они в порядке, и Роба, по словам Алены, чувствует себя сейчас прилично, а это главное! Вот такие пироги!
Обнимаем и целуем вас.
Таня и Феликс».
По секрету
Вскоре корпункт опустел – сбылась мечта Мирзоева, его отозвали. Он уезжал с крупными слезами на маленьких глазах. Он дождался. Он выстрадал, высидел, как наседка, отсчитывая дни и часы, когда закончится ненавистная барщина и он наконец получит вольную и вернется домой на заслуженный отдых. Такое важное событие отмечал с размахом, позвав всех журналистов и половину посольских деятелей. Радовался как ребенок, получивший заветную игрушку, всем блаженно улыбался и кивал невпопад. Отчаянный румянец не пропадал с его лица, и он выглядел как администратор летнего театра, у которого случился первый аншлаг. Главным украшением его фуршета стала могучая гора чемоданов, вызывающе стоящая в гостиной, и батарея хороших виски, достать которые в Дели было проблематично, но он достал. А еще он попросил у Кати с Дементием Камчу, чтобы тот помог его повару накормить такую уйму народу. Ели и пили как не в себя целых три дня, прямо до отлета мирзоевского самолета. За столом он вел себя всегда одинаково – сначала много пил и мало разговаривал, а позже, налившись, разговаривал уже много, а пил мало. Не влезало.