Ваша индийская дочь-внучь-сестра Катя!»
Улица
Дом их стоял на тихой, тупиковой и довольно тенистой улице перед огромным заросшим полем, где прохожих почти не было, а заходили разве что коровы. Они накапливались, бродили среди высокой и вечно жухлой травы и постоянно о чем-то переговаривались. Мычание было вечным фоном, но Катю с Дементием это нисколько не смущало. Любое движение в течение дня на улице было редкостью и каждый раз удивляло. Единственное, что было ежедневным, – возвращение с работы раджахстанок в цветастых юбках. Они были из касты неприкасаемых, эти девушки, но до того красивые, яркие и веселые, что хотелось непременно их коснуться. Зубы сверкали в темноте, монисто, серебряные браслеты на босых ногах тихо позвякивали, широкие цыганские юбки при ходьбе колыхались. Они были, скорее всего, потомками до́мов, древнего рода бродячих артистов и циркачей, поскольку все раджахстанцы так или иначе замешаны на дикой цыганской забродившей крови, как ни вмешивай в нее голубую и благородную. Большая толпа состояла почти целиком из женщин и детей, хотя работа, на которую они ходили, была совсем не женской – недалеко за поворотом шла стройка, и эти пятнадцати-двадцатилетние женщины носили на голове кирпичи, привязав ребенка за спину. И делали это с такой грацией, что казалось, несут не по двенадцать кирпичей, а по изящному серебряному кувшину. Женщины шли, звеня, смеялись, покрикивали на детей и махали, как в цыганских танцах, невозможно яркими юбками. А невыразимо чумазые и лохматые детишки пяти-шести лет, обвешанные малолетними братьями и сестрами, хохотали и бежали за ними вслед.
Машины здесь тоже редко проезжали, разве что соседские. Зато бродяги, ища уединение, заходили сюда часто, да и странствующие торговцы со своим незамысловатым товаром, уличные лекари. Катя встретила одного такого, когда, подъехав однажды к воротам, натолкнулась на старичка с сумкой через плечо и задрипанным чемоданчиком. Он стоял у их ворот и, покачивая головой, разговаривал через калитку со сторожем. Вида незатейливого – дряхлый, согнутый, весь какой-то обшарпанный и потрепанный. Чемоданчик его приходился, видимо, ровесником самому хозяину. Но, увидев въехавших во двор европейцев, он вдруг громко и хрипло закричал какую-то длинную фразу на хинди, потом постарался перевести ее на очень плохой английский. Катя прислушалась к словам индийца и не сдержалась, громко рассмеявшись.
– Ты слышал, что он орет? – спросила Катя у Дементия. – Вскрываю нарывы, вырезаю мозоли, прокалываю носы и уши и делаю другие мелкие операции! Здорово, правда? Кто ж ему, такому старенькому, дастся? – удивилась Катя. – И выглядит он, честно говоря, не слишком стерильно.
Машина остановилась наконец у двери, «хирург» подоспел как раз вовремя и, вежливо поклонившись, снова завопил прямо в ухо о нарывах, мозолях, носах и ушах.
– Спасибо, не надо, – ответил Дементий на хинди.
– О, сэр, я могу сделать любую операцию, все инструменты у меня с собой. – И он встряхнул для убедительности чемоданчиком, в котором что-то жалобно звякнуло.
– Нет-нет, у нас все в порядке, – попытался отвязаться от него Дементий.
– Но я ведь делаю еще и косметические операции, – заявил дедушка, подходя к Дементию поближе и внимательно рассматривая его лицо, ища какой-нибудь изъян. Он попытался было устроиться у входа в дом, начав раскладывать содержимое чемоданчика, но у Дементия лопнуло терпение.
– Я же сказал: нет!
– Хорошо-хорошо! Договорились, сэр, я приду завтра. Вас устроит это же время? – Старичок подхватил свои вещички, еще раз поклонился и, не дожидаясь ответа, пошел дальше. Через несколько шагов остановился и с явным расчетом на Дементия заорал на всю улицу: – Опытный врач-хирург! Делаю практически любые операции! Обновляю людей! Делаю их красивыми! Могу вырезать все, что вы считаете ненужным!
Катя с Дементием влетели в дом, еще чувствуя на себе цепкий взгляд хирурга-одиночки и ощущая даже некоторую неполноценность от довольно бестактных предложений отрезать все лишнее.
«Неужели кто-то пользуется его услугами, такого древненького и сомнительного?» – подумала Катя, подглядывая в окошко за тем, как старик, все еще продолжая шамкать какие-то слова, отходит от калитки. А с другой стороны, если до сих пор он ходит и режет направо-налево, значит, есть спрос. Хотя в идеале было бы очень даже хорошо так просто решать все свои проблемы. Раз, чикнул – и ты красавец, раз, пришил – и здоров, раз, приняла какое-то снадобье – и забеременела… Катя в мыслях постоянно возвращалась к этому своему больному вопросу. Он засел занозой и все никак не давал ей покоя. Она вспоминала, что мама рассказывала, как ее назвали старородящей, когда она приехала рожать Катю! Так и сказали: «Гражданка, вы уже старородящая!» А было-то ей тогда всего двадцать четыре… А Кате уже двадцать восемь… Из-за чего происходит такая аномалия? В чем проблема? Да еще вопрос, который задала послиха, довольно сильно всколыхнул ее и до сих пор держал в напряжении.
Муж всеми силами старался, чтобы Катя не зацикливалась на этой проблеме, увещевал, приводил примеры из чужих жизней или просто забалтывал, но Катя в ответ лишь слегка по-джокондовски улыбалась и кивала головой. Но получалась все равно не улыбка, а нечто похожее больше на гримасу. Ее беспокойный ум никак не находил отдохновения. Она много раз пыталась копаться в своих мыслях, но поняла, что голова – место сумрачное, исследованию не подлежит, и решила, что единственная возможность оставаться счастливой – это радоваться чужому счастью. Так и старалась делать, пытаясь сбросить с себя апатию и начав нагружать себя работой, много писала, переводила, ездила, стремилась каждый день увидеть что-нибудь новое.
Одна из дома не выходила, не принято было, – или с мужем, или со Стенли, или с единственной своей знакомой, Таней Моисеевой. Таня, как и Камча, тоже учила ее торговаться, и Катя теперь бросалась в бой при любом удобном случае.
Письмо от мамы в Индию, 15 июня 1984 года:
«Дорогие наши дети!
Вот уже восемь дней мы живем в Дубултах. Сегодня встали, а за окном ничего нет – ни моря, ни речки, ни деревьев. Туман сплошняком – белесая субстанция сверху донизу и все. Температура воздуха 17 градусов, а в Москве – 32… Вода – 18, но в море зайти страшно, вместо берега – вата. Но нашлись смельчаки, и те, кто ходил купаться, говорят, что все, мол, ничего, но если забрести поглубже в воду, то берега не видно и, куда плыть, непонятно… Сплошная жуть. Такого здесь на моей памяти никогда не было. Или, может, мы в июне сюда просто не приезжали.
Наш распорядок вам знаком. Только в этот раз все мы чего-то пока очень сонные. Я, например, могу спать по два раза в день, не считая полной ночи. Может быть, так на меня влияет туман, как думаете? А накануне отъезда, представляете, потеряла путевки, при том что уезжать надо было через три дня! Обыскала весь дом с пола до потолка, еле нашла их у Лидки в комоде, в коробочке из-под конфет! Ну, главное, нашла!
Сюда мы ехали в разных вагонах – в первом и седьмом, ходили друг к другу в гости. Проходы тесноваты, вернулась в свой вагон вся в синяках. Обратно еле-еле по большому блату поменяли билеты на два разных поезда с разницей отправления в два часа – навещать друг друга будет намного труднее, как вы понимаете. Но еще не вечер, будем пытаться попасть все-таки в один поезд.
Теперь про дачу. Звонила Майка, сообщила подробности. Раиса, которую мы оставили там у нас отдохнуть, совсем обнаглела – устроила из нового, только что отремонтированного дома общежитие! Там у нее всегда полно народу из Ташкента и еще откуда-то. Кто-то даже живет у Робочки в кабинете, но я ему об этом не говорю. Как так можно!!! Приедем, будем разгонять. Райка, оказывается, при закрытой Майкой калитке, как мы и договаривались, держала открытыми вторые ворота около сторожки, через которые входили все кому не лень! Народу набилось столько, что сама Раиса спала в нашей “Волге” на заднем сиденье! Вот такие у нас дела.
В общем, отдыхаем по-разному. Вчера, например, я устроила хорошую панику – потеряла мелкую дочь. Правда, она в 11 вечера обещала быть дома, но вы же меня знаете, я начала волноваться в 10. Темень непроглядная. Во всем нашем девятиэтажном корпусе ее нигде нет, при том что все остальные компании уже давно на месте. Одна из девочек сказала, что они обещали прийти на площадку молодняка и не пришли. Я заволновалась пуще прежнего. Потом сказали, что видели их у вокзала. Мы с Робом и тремя детьми разных возрастов и национальностей побегли в Дубулты к вокзалу. Там пусто. В общем, когда мы вернулись домой, она как ни в чем не бывало сидела уже дома, а я в инфаркте, пока не настоящем, но близко.
Сегодня возили детей на собачью выставку, очень много было охов и ахов, радости и собак. Кстати, Дема, а не попробовать ли тебе сделать что-либо интересное помимо политики? Можно же нацелить такой сюжет в разные мелочи, которые дают во «Времени» под конец в субботу.
Как там ваше настроение? Как работа и быт? Ходите ли в посольство? Погодка тут портится, что не мешало нам с Робой раза два искупаться. Так что чувствуется, что лето еще не разбежалось. Еще и вечером ветер холодный, выходить не хочется. А сегодня после всех этих катаклизмов мы стали свидетелями еще одного природного явления – ни дождя, ни ветра, вдруг дикий гром и шаровая молния прямо во дворе Дома творчества! Хорошо, что никто не пострадал. Вот такие дела.
Мы с Робочкой работаем, чего и вам желаем. Получили журнал “Природа и человек”. Кука туда хорошо пишет. Демочка, вчера слушали тебя по первой программе в связи с Пакистаном, молодец, отличный материал! Как приедем, сразу позвоним вам!
Обнимаем-целуем-любим,
Ваши Алена-Лидка-Роб!»
Индийская шаль
Торговцы здесь вообще были довольно навязчивыми и хватались за любую возможность всучить свой товар. Оно и понятно, народу уйма, не впаришь насильно – вообще не продашь, никому ничего не надо, а дома голодная семья ждет, как-то жить надо. Поэтому и хитрили как могли, заговаривая зубы, вечно качая головой и тут же подсовывали лежалое. А сама торговля – своего рода искусство, которое индийцы освоили на все сто. Вот и Катя хорошо освоила азы – пыталась делать незаинтересованное лицо, выходила, возвращалась, пила литрами предложенный чай и вела с продавцом долгие и скрупулезные переговоры, словно речь шла не о покупке индийской шали или какого-то сувенира, а ни больше ни меньше – о продаже души.