Пройти к Гангу утром оказалось труднее, чем вечером. Ничего райского при свете дня Катя в священной реке не увидела. Ни кисельных берегов или хотя бы утопающих в зелени, ни прозрачных вод с золотыми рыбками. Просто широкая река со спускающимися к самой воде ступеньками, на которых сидели или, скорее, жили люди – кто-то мылся, стоя по пояс в воде, кто-то стирал, выколачивая разноцветное белье о ступеньки, кто-то спал на берегу, укрывшись тряпкой с головой, кто-то ел с бананового листа, сидя на корточках, кто-то просто отдыхал, глядя на эту райскую реку. Отдельно ото всех на ступеньках сидел старенький врач, а мальчишка, его помощник, раз в две минуты жутко орал: «Вскрываем нарывы, вырезаем мозоли, прокалываем носы и уши и делаем другие мелкие операции!» Прямо как тот, что ходил по домам у них в районе. И надо же, очередь здесь к нему была большая…
Катя с Дементием переглянулись – захотелось побыстрее уйти отсюда, поискать другое место – чувство неловкости захлестнуло их, словно они стали подсматривать за чьей-то чужой жизнью. Вот и пошли сразу выше по течению, к этим жилым ступеням возвращаться желания не было. А люди с утра уже понаехали, расселись у реки, заняв почти все удобные места, словно приготовились к какому-то интересному спектаклю, который ожидался на воде, тем более что место-то здесь самое что ни на есть святое. Все реки в этих землях обожествлялись, как матери, а Ганг – тем более, божественная священная река, дающая рождение всему живому, которая издревле очень почиталась среди индийцев – и желания исполняет, и целебные свойства имеет. Еще говорят, что дно у ее истоков идет по серебряным рудникам и вода действительно становится святой, вот сюда вся Индия и стремится.
Но и пройдя еще с полчаса ниже по течению, Катя увидела, что вокруг ничего не поменялось. Больные, прокаженные, паломники из дальних деревень наскакивали один на другого, топтались и толкались на пути к воде. Несчастных, совсем съеденных лепрой, без ног и рук, на маленьких тележках ввозили в воду другие, пока еще менее пострадавшие от страшной болезни. Они протягивали руки, выставляя напоказ завязанные грязными тряпками конечности, и при этом что-то требовательно кричали. Кате казалось, что, если до нее кто-нибудь из них дотронется, она тут же умрет от ужаса перед неизбежной участью. Но никто не дотрагивался, только во весь голос орали, привлекая внимание толпы: «Сааб, мэм-сааб! Бакшиш!» – и демонстрировали свое несчастное изуродованное тело. Многие из прокаженных просто молча сидели в воде, надеясь на чудо, что река заберет болезнь.
Катя старалась не смотреть по сторонам и продвигалась за Дементием вниз по ступенькам к воде. Пройдя наконец сквозь строй нищих, больных и покалеченных, они подошли к Гангу. Ступеньки уходили прямо в воду. Вдруг за ними раздался топот босых ног, Катя еле успела отскочить, но краем глаза разглядела что-то большое и темное, летящее воду. Это что-то вынырнуло в метре от нее и оказалось толстым мужчиной, лицо которого выражало ужас, счастье, страх, радость и торжественность одновременно. Ехал, наверное, издалека специально, чтобы окунуться в Ганге и смыть с себя все грехи, накопившиеся за много лет.
Катя решительно направилась вперед.
– Ты куда? – спохватился Дементий.
– Я только воду потрогаю.
Вода была холодная и тяжелая, казалось, ее можно взять в руку и она не вытечет. В нескольких шагах от себя она увидела мальчишку, стоящего по пояс в ледяной реке. Согнувшись почти пополам, он смотрел в ведро без днища, которое наполовину было погружено в воду. Мальчишка внимательно разглядывал дно реки и, когда находил монетку или еще что-то заслуживающее внимания, аккуратно подбирал, опускаясь иногда под воду с головой. Неподалеку от него стоял другой паренек с ведром, за ним еще и еще. Они постоянно нагибались, собирая со дна улов и опуская его в большую набухшую сумку-карман у пояса. Мальчишки медленно двигались вперед, и у каждого, вероятно, была своя вотчина, за пределы который они не смели переступать, ну и к себе никого не подпускали, исподлобья, как звереныши, зыркая друг на друга.
Ганг освещало белое солнце. Краски вокруг были сочными, по-восточному богатыми. На запястьях индианок сверкали украшения, на берегах ядрено пахли подвядшие цветочные гирлянды. От воды, как из колодца, тянуло холодом и свежестью, и вся река была похожа на громадное живое существо, сильное и могучее, еще не проснувшееся и пока попритихшее в этот ясный утренний час. Чуть поодаль от толпы сооружали большой костер, выкладывая корявые дрова для какого-то обряда. Катя сначала и не поняла, для чего это, а когда пригляделась повнимательней, то увидела два туго скрученных ковра, завернутых в белое и закрытых расшитым покрывалом. Когда один ковер зашевелился, Дементий все понял:
– Та-а-ак, пойдем отсюда, – потянул он ее за руку. – Странно, здесь не место для кремации, ничего нигде не отмечено, такого здесь в принципе быть не должно… – Они отошли подальше, поднявшись по лестнице к храму.
Но тем не менее это было и стало ясно, для чего готовился костер. Две фигуры – а не ковры – лежали рядом, соприкасаясь. Когда наконец дрова были сложены, одно тело водрузили на другое. Внезапно то, что лежало сверху, зашевелилось и, соскользнув с опоры, встало и медленно направилось в сторону родственников. Все отнеслись к этому спокойно, никто не испугался, не разбежался, не закричал, словно это было в порядке вещей, только приобняли спокойно, да и все. «Тело», сбросив белое полотно, оказалось довольно молодой женщиной в красном вышитом сари, но без единого украшения. Так вышло, что в этот утренний час Катя стала свидетелем старинного ритуала «сати» – самосожжения вдовы, но на современный лад. И хоть кровожадный ритуал этот был уже давно официально отменен и заменен на «белое вдовство», когда вдове великодушно оставляли жизнь, но все равно то тут, то там вдовы добровольно восходили на костер с покойными мужьями, а иногда и сами поджигали себя. В этот раз обряд был видоизменен – вдова, видимо, просто полежала рядом с усопшим мужем в свадебном платье, чем завершила брак.
А что с ней должно было случиться дальше – уже совсем другой вопрос.
Рядом разгребали пепел от другого костра. Что-то сильно обгоревшее, может, бревно, а скорее какую-то бывшую часть чьего-то тела, скинули в воду и вот уже следующий костер принялись складывать в ожидании очередных родственников в белых траурных одеждах. Кто побогаче – делали костер для покойника из сандалового дерева, кто победнее – из нескольких простых полешек баньяна и мангового дерева, которых точно никогда не хватало, чтобы прогореть два часа – именно столько нужно, чтобы сгорело человечье тело. Поэтому, как костерок угасал, слегка обугленное тело просто скидывали в Ганг. Какой уж тут пепел. Ритуал этот показался Кате совсем уж дикой и жестокой процедурой. Она, конечно же, понимала, что здесь к этому страшному ритуалу сжигания умерших относятся по-бытовому просто – их тела и души река уносит к океану, вдаль, в вечность, принимая под свое покровительство всех – и мертвых, и живых. А если умирающему к тому же успеть дать выпить воды из Ганга, то не только жизнь, но и смерть его будет считаться вполне удачной – душа отправится прямо на небеса! И для начала этого пути все уже до банальности подготовлено – в особых местах сложены поленницы дров, очередь из покойников, которых обмывают в священной воде Ганга и одного за другим кладут на костер, скидывая останки в реку. Конвейер. Ничего для местных необычного – жизнь и смерть, реинкарнация.
Ясно, что они с Дементием наблюдали издалека, подойти ни за что бы не отважились, но и того, что увидели, хватило на много бессонных ночей и кошмарных снов – сначала как собирался большой прямоугольный костер, потом как водружали на его вершину тело покойного в венках и цветах. Как подходили родственники и подливали в пылающий костер какие-то масла, молоко, сыпали специи, сандаловый порошок, мелко нарубленные бананы, благовония, и все это с таким ощущением, будто готовили какое-то особое блюдо. Как потом сидели часами, наблюдая за костром и за тем, как обугливалось родное тело. А когда все сгорало, самый близкий родственник торжественно подходил к обугленному черепу и палкой разбивал его. Именно тогда, говорят, душа отлетает в рай.
Для Кати этот стресс оказался слишком сильным. Она поняла, что если не зайдет в реку где-то здесь сразу, то больше не соберется никогда и ни за что. Отойдя еще на пару сотен шагов от костров, она решила другого места больше не искать. Вода была мутная и белесая, на такую смотреть страшно, не то что войти, – мало ли кто там за ногу схватит. Сделав разбег подлиннее, она почти бросилась, в чем была, в Ганг и в этот миг испытала еще один шок от того, что увидела в реке. Он стал даже сильнее того, первого, но ее организм, видимо, осознал – с ней лучше не спорить, пусть она уже наконец сделает, что задумала, и забеременеет, иначе так и продолжит изводить себя, придумывая все новые и новые испытания.
В реке Катя была не одна. Она вбежала, чтобы не передумать, в мутную воду и остановилась по колено, не решаясь идти вперед. Мимо нее метрах в двадцати, там, где река разбегалась и течение было веселее, на двух тлеющих и почти развалившихся плотиках проплывали чьи-то вздувшиеся и опаленные останки, не до конца сгоревшие в священном ритуальном костре. Как только один плот отошел подальше от берега, на него тотчас опустились грифы и вороны, ждавшие корма на деревьях неподалеку, и, радостно галдя, принялись пировать, выклевывая легко поддающиеся куски плохо прожаренного мяса. Плот с грифами, подхваченный течением, нехотя поплыл мимо вниз по реке, а другой, совсем потеряв скорость, застопорился, так и норовя пристать рядом с толпой людей, находящихся в воде.
– Ну куда же тебя понесло! – Дементий в ужасе смотрел на то, что происходит. – Выходи быстрей!
Занятые обедом грифы подозрительно зыркали на людей, словно те претендовали на их добычу, но в конце концов поняли, что в бой за покойника они не бросятся.