Но абстрагироваться не получалось – у Кати перед глазами происходило то, что в принципе не должно было быть на свете, ей казалось, что это какая-то другая реальность, такое во сне увидишь – не проснешься, а тут все было наяву, прямо здесь, совсем рядом. Ей было бы дико даже представить, чтобы сын поджег тело матери… так невозмутимо… не уронив ни слезинки, ни слова, не изменившись в лице… просто запалил костер, на котором лежало тело матери, да так решительно и умело, как на пикнике, словно делал это не в первый раз… У Кати ком подступил к горлу. Конечно, она все перекладывала на себя, на свои отношения с родителями, поэтому и воспринимала такое слишком остро. Она глотнула воды, чтобы дурнота ушла.
– Не смотри туда, не смотри, – шептал Дементий, понимая, как сложно жене находиться в этом страшном месте. Но у Кати никак не получалось отключить мозги, расслабиться и не обращать внимания на то, что происходит. Она дотошно следила за пылающим костром, за тем, как суетятся вокруг него люди, как постоянно подливают на поленья масло, сыпят какие-то благовония, как загорается оранжевое сари, обволакивая тело Индиры.
Вскоре донесся запах… подгоревшего шашлыка… Это была именно такая ассоциация, этот запах нельзя было спутать ни с чем, особенно где-нибудь на даче в воскресный день. А тут… Это было уже чересчур. Катя вся съежилась, зажмурила глаза, но мерзкий запах быстро въедался в мозги, и спрятаться от него было невозможно. На костер можно было хотя бы не смотреть, но запах – куда от него бежать? Да еще и солнце пекло адски, и никакая шляпа не спасала. Люди вокруг неистово махали веерами, но и это не помогало – солнце и костер запекали и живых. Люди стали падать, не то от солнечного удара, не то от жара и запаха костра. Их брызгали водой и аккуратно оттаскивали куда-то за трибуны. Видимо, такое тоже было предусмотрено.
Служители, досконально знающие церемонию кремации, следили за тем, чтобы костер разгорался равномерно – там, где пламя поднималось слишком высоко, они кропили молоком, где огонь начинал увядать – лили масло, сыпали сандаловый порошок и благовония, чтобы вдобавок отбить слишком активный запах горящего тела. Вдруг Индира шевельнулась. Катя резко вздрогнула, а по трибуне пронеслось всеобщее «ах-х-х-х-х-х». Горящее бревно на коленях дернулось, словно великая покойница пожелала его сбросить, а ее одна рука, там, где огонь был горячее, чуть согнулась в суставе. В небо взметнулись тысячи мелких искр, но служители не обратили на это внимания, а стали крошить в костер мелко нарубленные бананы, словно пытаясь задобрить пылающую госпожу. Они делали свою работу спокойно и буднично, безо всяких эмоций, ведь это была традиция древних и без этой церемонии какой можно обрести покой?
Женщина из какого-то посольства, сидящая на нижнем ряду, вся в черном и в большой широкополой ажурной шляпе, внезапно неловко сползла со стула, ноги ее подогнулись, и она, потеряв сознание, вся скукожилась в неудобной позе. Легкая шляпка, потеряв хозяйку, подхваченная ветерком, сразу же укатилась к костру. Вокруг бедняжки захлопотали в ожидании оттаскивальщиков, аккуратно уложив ее на земле у трибуны. Кто-то заботливо прикрывал ее бледное лицо газетой, чтобы солнце не спалило его за эти несколько минут. Прибежали люди в форме, взвалили ее на носилки и резво помчались куда-то вдаль.
Катя не помнила, как они приехали домой. Тело ее горело, руки не слушались, ноги заплетались. Дементий довел ее до кровати и бережно уложил. Катя пыталась открыть глаза, но моментально закрывала, иначе комната куда-то уезжала, то уменьшаясь, то увеличиваясь, голова болела и нещадно кружилась. Всю ночь ее знобило, под утро стало тошнить.
– Ну что ж мне с тобой делать? – Дементий погладил жену по руке и поправил одеяло. – Сейчас я Моисееву позвоню, надо, чтоб приехал посмотрел.
– Не надо, все пройдет, нужно просто отлежаться, – пыталась возразить Катя, но муж уже ушел к телефону, не прикрыв дверь, и в спальню ворвался жаркий липкий воздух из коридора. Но встать и закрыть ее сил не нашлось.
Моисеев внимательно все прослушал и прощупал, но до конца понять, что происходит, так и не смог, решив, что на состояние повлияло все в совокупности – солнечный удар, обезвоженность и сильный эмоциональный стресс. Помимо этого, был еще один немаловажный фактор плохого самочувствия, о котором ни врач, ни сама Катя пока не знали.
Катя была беременна.
Письмо Феликса и Тани в Индию:
«Ребятки, дорогие, шлем вам пламенный привет из стольного града! Как вы там? Мы вместе с вами переживали все эти ваши страшные индийские события и радовались, когда видели Дементия по телику. Если видели – значит, все в порядке! А вот ты, Катюха, никогда не появлялась в кадре и очень хотелось бы получить от тебя хотя бы письмецо! Смотрели не отрываясь эту жуткую церемонию прощания с Индирой Ганди, удивительно, что ее дали всю целиком, а не выдержки. Все это совсем не рассчитано на нашего скромного советского зрителя, совсем не привыкшего к таким ритуалам. Чтоб сын поджигал тело матери – это слишком сильно было даже для меня, хотя я всякого в жизни повидал. Представляю, как вы там сидели в такой близи от места сожжения, жуть! Соседи потом только и говорили об этом, других новостей у нас просто не было! “А вы смотрели? А что скажете? А как так можно?” Только это и обсуждали.
Как вы поживаете сейчас? В каком состоянии твоя, Катюха, повесть? Твою статью в “Советской культуре” видели, но хотелось бы теперь прочитать повесть в одном из толстых журналов. Она, как мне кажется, вытанцовывается, как и возможный перевод в другую страну, о котором мы говорили, что тоже вполне логично. Сужу об этом в свете произошедших событий и смерти Индиры Ганди. Это было для вас серьезным испытанием, которое показало, что вы абсолютно зрелые и профессиональные товарищи, готовые к работе любого уровня сложности. Впрочем, как пишут в объявлениях об обмене жилплощади, возможны варианты.
Теперь я, Таня! Были недавно у ваших на Горького. Чудесно провели вечер, читали ваши письма, пили за вас и с ужасом говорили о том, что вам пришлось пережить! Я чуть не умерла от страха, когда в эти дни вместо Дементия по телевизору появился другой спецкорреспондент! А моя мама, которая думает, что только Демка может из Индии вести репортажи, с ужасом позвонила и спросила, что случилось с Дементием и почему не он в телевизоре?! Все очень болели и переживали за вас, дети дорогие, я считаю, что за эти переживания надо давать очередной отпуск корреспонденту и его жене!
Катюшка, дома все в полном порядке, ни о чем не волнуйся! Лидку не видела, так как она еще гуляет на гастролях, недавно звонила из Свердловска, в который укатила на четырехсотый спектакль “Тетки Чарлея”.
Молодец!
В Москве сейчас очень неприятная погода: днем мрачно, солнца нет, небо низкое, лежит прямо на голове, в общем, самое отвратное время года, скорей бы снег, скорей бы вы приехали из ваших путешествий и помогли бы завести нам новую собаку! Жить без собаки не могу!
Обнимаем и целуем.
Целуем вас крепко, Таня-Фел».
Угроза
А в Индии опять начиналась жара. Катя почти месяц пролежала дома безвылазно – Моисеев запретил выходить и вообще вставать – стресс был настолько сильный, что его последствия могли повлиять на беременность.
– Лежать! Задрать ноги вверх и лежать! Читай, рисуй, пиши, делай что хочешь, но вставать и шастать по дому не рекомендую. А лучше вообще уехать в Москву, Дементий тут и без тебя справится. Нужно быть под присмотром врачей!
Дементий тоже настаивал на возвращении домой. Самое главное сейчас было сохранить беременность и выносить здорового ребенка, все остальные проблемы уходили на задний план. Катя сначала в эту новость не могла поверить и радости совершенно не показывала, у нее было скорее недоумение – как так, разве это возможно? Но когда прошло уже несколько недель после задержки, она стала с удовольствием прислушиваться к своему затаившемуся организму, который, видимо, и сам удивлялся, какие процессы в нем начали происходить. Младенческий непробудный сон, легкая испарина по утрам, а чуть позже и начинающая набухать грудь, несвойственная усталость, неизвестно откуда взявшаяся плаксивость – да-да, поводы здесь были не нужны – слезы беспричинно лились из глаз, что веселило и саму Катю. «Я вернусь к обеду, – говорил муж, – только не плачь», – пытался он ее рассмешить. И слезы моментально появлялись на глазах! «В воскресенье будет наш сюжет в “Международной панораме”, только не плачь», – шутил он. И… сами понимаете. «Надо ехать в Москву, только не вздумай рыдать…» И она – в голос!
В Москву действительно хотелось, и не просто хотелось, чувствовалась необходимость. Анализы, врачи, наблюдение, постановка на учет – после той, первой неудачной беременности и десятилетнего бесплодия это было жизненно необходимо. До Деминого отпуска было еще целых полгода, столько ждать опасно. И вот решили, что Катя едет, подстроившись под скорый отпуск Моисеевых, они как раз собрались в Москву.
До Ташкента летели штатно, после вылета на Москву у Кати начались проблемы. Живот тянуло уже несколько дней и до этого, но так, слегка. Тонус был повышен, но Катю это особо не волновало, ведь Моисеев сказал, что на таком сроке бывает. В самолете, как назло, боль дала о себе знать с новой силой, разлившись в самом низу живота, свербя и пульсируя, как электронные часы. Катя терпела, сколько могла, пыталась отвлечься, глядя в иллюминатор и внимательно следя за застывшими облаками, но боль не уходила. Таня, сидевшая рядом, поняла, что Кате не можется – та все крутилась и крутилась в кресле, не находя себе места, то затихая на несколько минут, то снова хватаясь за низ живота. Она разбудила мужа, довольно громко сопевшего рядом, и тот, все сразу поняв, вызвал стюардессу.
– У вас есть свободные места, чтобы уложить беременную? Ей надо срочно лечь и поднять ноги, – дал он указания, а сам стал рыться в своем докторском чемоданчике.