Стюардесса подошла через минуту и увела перекошенную от боли и страха Катерину вместе с доктором в самый конец салона, где ей уже освободили три места рядом, перетасовав пассажиров. Укол был едкий и болезненный, но неважно – Катя очень поверила, что он поможет.
Летели, казалось, целую вечность. Боль была мучительной, но сильнее боли был страх, что все повторится снова и ребенок так и не родится. И, как только Катя закрывала глаза, ей все чудилась та снежная равнина нового сельского кладбища с десятком черных крестов и носящимися по небу стаями ворон, куда они приехали хоронить их школьную подругу Ирку Королеву, а вместе с ней и нерожденную Катину дочку. А когда она открывала глаза, то видела в иллюминаторе очень похожее на то, кладбищенское, белое поле, только на этот раз из облаков. Душа ее металась, она не находила себе покоя, вспоминая до мельчайших подробностей тот страшный день. Моисеев всеми силами пытался ее отвлечь, но нет, взгляд ее блуждал, глаза были постоянно влажными, а боли никак не утихали. В конце концов он вызвал скорую к трапу самолета – риск потерять ребенка был действительно велик.
Письмо Дементию от Кати:
«Демочка, привет! Вот лежу я уже, лежу, не вставая. Прямо с самолета меня привезли в больницу. Хорошо, что удалось найти маму среди встречающих, я сказала, что без нее никуда не поеду, и Моисеев поднял на ноги все Шереметьево (у него там оказались какие-то большие лечебные знакомства) и по громкой связи дали объявление, что, мол, гражданка Киреева Алла Борисовна, вас ожидают на выходе номер три! Она, конечно, сама чуть в обморок не упала, когда у входа номер три увидела скорую помощь и в ней меня. Но и для мамы нашлись какие-то сердечные средства, поэтому мы, обе такие при смерти, в целости и сохранности доехали до больницы. Я уже мало чего соображала от боли и лекарств, но, главное, мама сидела рядом и держала меня за руку.
В общем, суматохи было достаточно, с самолета – прямо на операцию. Еле успели домчаться с мигалками до больницы и прямо в приемном покое этого внутреннего малька, этого внутреннего ребенка, непонятно еще кого – мальчика или девочку, – поймали почти в буквальном смысле слова прямо за хвост! Еще бы пару минут – и все… Плодное яйцо уже полезло, все решили, что сохранить уже не получится. Он (или она?) бунтовал еще до всего этого пару суток в надежде вырваться из заточения, но я терпела, ныло внизу живота и ныло, мало ли, бывает… И ты представляешь, кто меня и ребенка спасал? Тот же врач, который принимал роды у мамы почти тридцать лет назад! Столько акушеров в Москве, а случайно привезли именно к ней, к Марии Львовне Крымской. Короче, зашили его, вернее, меня, замуровали, чтобы больше не было никаких поползновений! Еле вытерпела, больно это, очень больно, поскольку шили по живому, хоть и говорили, что в шейке матки нет нервных окончаний. Есть, и еще какие! Самые нервные! Ну и оставили меня, конечно, в больнице.
Ты не переживай на этот счет, просто ребятенок очень веселенький и хочется ему наружу, но я постоянно лежу с поднятыми выше головы ногами, в том смысле, что даже не сижу и тем более не встаю, а в таком моем лежачем положении очень несподручно ему вылезать. Так что будем смотреть, как оно пойдет дальше. В общем, что ни делается – все к лучшему, на это и настраивайся и не расстраивайся, ладно? Сказали, что десять дней надо лежать не вставая. Потом меня потихоньку научат вставать и ходить, но я способная, получится, уверена. Я все соблюдаю, что могу, чтобы не было повторения прошлого раза. Обкололи уже все вены, выгляжу как наркуша, тем более что вены сейчас провалились из-за беременности, прячутся от иголок, и мне разворотили все руки. Каждый раз, а таких процедур целых десять в день, приходит сестричка, осматривает мои синие ручонки и качает головой в поисках более светлого, без синяков места. Очень это неприятно, но я терплю.
Ребенок, тьфу-тьфу, пинается неустанно, ползает внутри, как ему хочется, и ведет вполне самостоятельную независимую интимную жизнь. Ультразвук пока не делали, поэтому кто во мне сидит – загадка. Хотя, думаю, мальчик – и по тому, как сильно пинается, и по тому, что мне тогда в Ереване нагадали. В общем, если все будет хорошо, пролежу здесь до самого Нового года.
Как ты там? Что тебе готовит Камча? Не забывай его просить, чтобы он делал голубцы, тушеное мясо, спагетти, котлетки, гороховый супчик и всякое разное, просто говори ему накануне, что хочешь. Пусть не готовит одно и то же, и, пожалуйста, не питайся консервами, ешь свежие фрукты!
Из свежих интересных для тебя московских новостей: новая “шестерка” и все остальные модели, оказывается, сейчас с завода идут прямо знаешь куда? В Китай. Плохо не дружить и плохо дружить… Наша машина уже разваливается на глазах, вся в дырках, но папа стойко на ней ездит. Давным-давно стоим в очереди на новую, но пока не очень продвигаемся. Как он получит, сразу напишу, какого цвета. Мама очень хочет с радио – ей все равно, какая машинка, лишь бы звучала!
Целую тебя крепко, твоя прикованная к кровати Кукуша».
Больница
С Катиным возвращением в Москву быт Крещенских сразу же перестроился на больничный режим. Это не было для семьи чем-то из ряда вон выходящим. Как правило, в больницах часто полеживал Роберт – всю жизнь язва активно давала о себе знать и во времена обострения с ней справлялись только в стационаре, когда без поблажек, без нарушений диеты, с серьезным лечением, анализами, запретом на курение хотя бы в палате и детским самозабвенным сном.
Многолетняя привычка поддержки нуждающегося в уходе члена семьи уже давно не вызывала у домашних ужаса и паники, а была направлена на обеспечение за ним должного ухода. Но, поскольку он находился вне дома, Лидкой под сомнение ставилось практически все – еда, палата, врачи и лечение. Алена, хоть и верила в современную медицину, в эти моменты попадала под влияние матери, и вместе они уже представляли несокрушимую силу. В такие времена квартира на Горького, 9 превращалась в штаб-квартиру по возвращению домой как можно скорей любимого члена семьи. Лидка вставала чуть свет, бежала на кухню готовить что-то пусть и диетическое, но любимое. Потом бережно все расфасовывала и заворачивала в махровые полотенца, чтобы все довезти адресату в теплом виде. Доставляла Алена или на водителе, или сама за рулем, она же занималась вдобавок и поиском лучших врачей. Светила консультировали, правильно ли идет лечение, и иногда по просьбе Алены и под видом родственников или ближайших друзей пробирались в палату к Роберту, чтобы помять живот своими руками, посмотреть, как выглядит язык, или задать пациенту парочку мудреных и не совсем обычных гастроэнтерологических вопросов.
А теперь на повестке дня стояло здоровье старшей дочери. И не только ее, но и маленького неизвестного человечка, сидящего в ней. Такое скоропостижное возвращение Кати всколыхнуло всю семью. Дома-то в тот день к ее приезду уже успели накрыть праздничный стол, все, как Катя любила, – цыплятки-табачки размером с ладошку, тонко, можно сказать, ювелирно нарезанная картошечка, жаренная без крышки на смеси двух масел – постного и сливочного, докторская колбаска и сыр, по которым дети так невыразимо тосковали в Индии, и даже Лидкины лепешки – вдруг хлеба не захочется? Да еще шарлотка с обилием слив и яблок – Лидка всегда активно и, надо сказать, очень успешно фантазировала на тему шарлотки, – да еще чай индийский со слоником, пока, конечно, не заваренный, но ожидающий своей участи рядом с крутобоким чайником. Чай со слоником был в семье любимым, ни с каким краснодарским и сравниться не мог!
Всех желающих прийти Лидка гневно отвергала – нет и нет, сначала только семья! Зачем с самолета такая нагрузка на человека? И вдобавок беременного?
– А я разве не семья, – жалобно спросил Принц, – я на полчасика, меня можно и не кормить, только на Катюлечку взгляну, поцелую и уйду…
– Толя, – грозно взглянула на него Лидка, – интеллигентность – это способность к пониманию, а у тебя нет ни одного ни другого. И потом, чтоб тебя и не покормить? А если Оля узнает, что ты был? Надька? Тяпочка опять же с Веточкой? И вот тебе уже полный дом народа! А девочке сейчас суматоха не нужна, – пыталась отговориться Лидка. Так и решили: попозже, через день-два, когда девочка пообвыкнется.
В общем, весь дом был готов к Катюлиному приезду, буквально весь – вычищенная ванная комната, сияющая свежестью и белизной, хоть и слегка подванивающая хлоркой, с выставленными, как на витрине, непочатым шампунем и пеной для ванны, дочкина комната, убранная до блеска – Лидка с Аленой даже занавески умудрились постирать! – с крахмальным хрустящим бельем, трогательная открыточка с разноцветными приветственными словами от младшей сеструхи на подушке и даже вымытая до невозможной чистоты собака. А тут такое… Лидка не выдержала, села и как следует разревелась, когда Роберт сообщил ей, что Катю с самолета повезли прямиком в больницу.
– Робочка, ну это же несправедливо, ну за что же так все на нее сваливается? За какие такие грехи счастье ее все откладывается и откладывается? Что ж делать-то? Чем девочка наша это заслужила? Десять лет живут – и ни ребенка, ни котенка… Почему так? Сердце разрывается, когда я об этом думаю. – И залилась еще пуще прежнего.
Роберт позвал Лиску, чтоб та накапала бабушке валокордина. Сердце у Лидки последнее время пошаливало, стенокардия, сказали врачи, и, чтобы не допустить развития приступа, меры должны были быть приняты сразу. Робочка, как мог, увещевал и успокаивал тещу, но она впала уже в сентиментальное настроение и все оплакивала горькую бабью долю своей внучки, которая десять лет тому назад уже перенесла потерю и сейчас вот опять в больнице, и неизвестно, каким боком все это теперь выйдет.
– Но хоть на этот раз она уже у врачей, Лидия Яковлевна, хорошо, что не в самолете прихватило, что долететь успели, – пытался вразумить ее Роберт. – Тогда вообще все это на кладбище случилось, вот где ужас-то, а сейчас под присмотром, за ней следят и сделают все возможное, чтобы не допустить повторения…