То, что Женя так успокаивала растерянную и напуганную племянницу, успокаивало и её саму, давало надежду на то, что всё, действительно, у них дальше пойдёт хорошо.
Ужин оказался поздним. Девушки долго сидели за столом и разговаривали о том о сём. Наконец, речь снова зашла о сложившихся обстоятельствах.
— Спасибо, Жень, я тебе так благодарна, что ты меня поддержала! Я не знаю, что бы я делала!
— Ты так ловко всё скрывала, была такая спокойная, весёлая, я бы и не подумала, что у тебя такие проблемы! А я тебе на свои всё жаловалась! Ещё не понятно, у кого сложнее ситуация — у тебя или у меня!
— Не говори! Да я отдыхала, видимо, от дома, точнее, от той обстановки, которая там была.
— Так мать тебя в ссылку от жениха отправила, получается?
— Выходит, что так.
— С глаз долой, из сердца вон.
— Ага, если бы. Мне кажется, со мной это не работает.
— Да, и со мной тоже. Наверное, это работает только с мужчинами.
— И не говори!
— Так, дорогая моя, тебе надо встать на учёт в женскую консультацию по беременности. На следующей неделе займёмся. Боже мой, сколько всего за эти дни разом-то навалилось!
— Женя!
— Да?
— А что врачи говорят о твоём бесплодии? Извини, конечно, за вопрос, он наверняка для тебя болезненный…
— Ой, болезненный, но из песни слов не выкинешь, уж что есть, то есть. Бесплодие есть бесплодие.
— Обидно, что в жизни бывает так несправедливо!
— Не совсем так, Ленусь. Всё в жизни справедливо, на самом деле. Только наши эгоистичные мозги не могут себе этого даже представить. Думаешь, я святая? Есть и у меня скелет в шкафу, как говорится.
— Да ладно?
— Ага. Аборт я делала. В двадцать один год. Вот чего мне не рожалось тогда? А всё просто. Разве ж я опять-таки думала о себе, о своём здоровье или той маленькой жизни? Ага, щаз! — выделила Женя последнюю фразу. — Разумеется, я думала, лишь бы удобно жилось тому мужику, с которым я сошлась. Ты знаешь, Лен, вот ушёл и Ромка от меня, и сейчас только, в череде всех этих диких событий, у меня начинают открываться глаза. Я словно просыпаюсь. Я ведь никогда не жила, как правильно, как нужно мне, как правильно для меня. Я всю жизнь удовлетворяла совершенно чужой эгоизм. Тот козёл меня, конечно, бросил. Но последствия аборта (его желания не иметь детей и не нести никакой ответственности за что-то, за кого-то) остались только со мной, а не с ним. Потом я встретила Ромку. А он уже, наоборот, хотел детей. И тут я снова во все тяжкие. Надо мужичка ублажить ведь. Куча больниц, обследований, лечений. Но всё повторяется. Он меня бросает. А может, они потому меня и бросали, что я переставала быть собой? Да наверное, так и есть. Сейчас это понимаю. Превращалась в тряпку, которая сама ничего желать не может. Всё, лишь бы им было хорошо. Ну вот им и хорошо, в итоге. А моя жизнь искалечена. Есть ли у меня чувство вины за тот аборт? Огромное, оно до сих пор со мной, и всегда со мной будет. Я придавлена им, как скалой. Никогда себе не прощу. И я понимаю, что бесплодие — это справедливо по отношению ко мне теперь. Сама виновата.
Лена слушала, притихнув, лишь бы не спугнуть искренний монолог Жени, а по щекам текли слёзы.
— Не плачь, Лен, нечего меня жалеть. У меня же голова на плечах своя тоже есть, и была. Нечего мне было растворяться непонятно в ком. В тех, кто меня не ценил ни минуты. Просто удобно было. Но в твоём случае, мы этого не допустим. Родишь, и не одного ещё за жизнь родишь!
Женя, наконец, начала чувствовать какие-то силы, которые, как из ниоткуда, начали появляться у неё с Лениным приездом. Забота о племяннице начала возвращать её саму к жизни.
— Я помню, как мама переживала за меня. Каждый раз, когда я вляпывалась в очередные отношения. Именно вляпывалась! Они ведь были мукой для меня, на самом деле. Только я от этих мыслей отмахивалась, создавала себе идола за идолом. И в итоге осталась одна. Одинокая старость — это не то, о чём я мечтала! — хихикнула Женя.
Лена ухмыльнулась вместе с ней.
— Отец тоже переживал. Единственная дочь, и такая судьба. Из-за собственного неправильного выбора. Раз за разом. А что сейчас и Ромка меня бросил, я им ещё не говорила, родителям-то. А так хотелось сразу позвонить маме и разреветься в трубку. Или лучше, помчаться к ней, в посёлок, и забыться в её жалеющих объятиях, вновь представив себя маленькой, под защитой мамы. Но я знаю, что для неё это будет удар. Но мне очень хочется с ними поделиться. В общем, видишь, сколько поводов у меня наш посёлочек навестить? — улыбнулась Женя с грустинкой во влажном взгляде.
Её жёлто-зелёные глаза блестели и выражали большое сочувствие племяннице. Она понимала её боль и страх. И она готова была подставить своё плечо. Потому что нельзя бросать друг друга в беде. Потому что просто нельзя бросать друг друга. Та в силу юного возраста и отсутствия опыта могла натворить много нехороших дел. Но ведь какая удача, что судьба привела Лену к чуткой и понимающей родственнице!
— У меня сейчас такие смешанные чувства на душе! Я ведь не отвыкла ещё от него. Всё-таки пятнадцать лет мы прожили вместе. А их, как и не было. В одночасье всё стёрто. Только мне раз, и сорок. И так поганенько на душе. Кажется, что он сейчас зайдёт, улыбнётся, будто всё в порядке. И мне это приснилось. Но ведь нет. Улыбается кому-то сейчас как так и надо. А потом и её бросит. Вот такой он, оказывается. А я ведь жалела его. Считала хорошим, даже достойным. Я их всех считала достойными, всех, только не себя. Теперь, кажется, я понимаю, почему у мамы с отцом всегда была тоска в голосе и взгляде при разговорах о том, как у меня дела, как я живу ради каких-то мужиков. Их доченька просто жила не свою жизнь. Конечно, им больно. А я, а что я? Разве замечала это? Нет. Ничего я, Лен, не замечала. Только Рома — свет в окошке последние пятнадцать лет. А я ведь искренне не понимала, почему же мои родители не могут назвать его своим любимым зятем! Господи, где, вообще, был мой ум всю мою жизнь?
— Ты просто верила им, Жень. Хотела верить, опереться, составить счастье.
— Ты права, Лен, ты права. Хотела верить и обманывалась. И рада была обманываться. Столько лет! Даже не верится. Скоро поставят мне штамп в паспорте, и я буду свободна.
Женя подошла к чайнику и стала наливать кипяток в кружку.
— Только почему у меня сейчас слово «свобода» равняется словам «одиночество» и «безысходность»?
Лена в ответ только тяжело вздохнула.
— Ладно, Лен, не грусти, мы-то с тобой теперь прорвёмся, верно? — повернулась Женя с улыбкой.
— Конечно! У нас нет выбора.
— Это точно.
— Жень, извини, что спрашиваю, но… ты бы, вот, сейчас хотела, чтобы Роман вернулся?
— Лен, я сама себе этот вопрос задаю по десять раз на дню. Если честно, то не знаю. Внутри меня такие чувства противоречивые. Сутра хочу, например, а вечером — нет. Просто я головой много чего начала понимать, отмечая свои ощущения, но сердце… его нужно ещё воспитать. Мысли приходят совершенно противоположные. То страдание, то облегчение. И они сменяют друг друга, как времена года. То очень тяжело и вьюга, кажется, сейчас заметёт, замёрзну. То вдруг появляется какой-то лучик в душе, от него становится теплее, и наступает весна. И тогда мне кажется на мгновения, что жизнь только начинается, и что всё у меня ещё может быть впереди. А потом всё заново. И так по кругу, по кругу. Не знаю, когда отпустит. Но я рада, что с его уходом и с твоим приездом я начала понимать себя. Я вспомнила про масляные краски и холсты, и моя душа улыбнулась. А это дорогого стоит. Давно не улыбалась моя душа.
Женя отхлебнула чаю из кружки, вздохнула и пошла в зал.
— Пойду над картиной поработаю. Совсем чуть-чуть осталось. Неплохой пейзаж получается.
— Да, картина классная! Напишешь мне что-то подобное в подарок? Я буду хранить, как семейную реликвию.
— Да без проблем!
Они переместились в другую комнату из кухни с кружками и печеньками. Женя взялась за свои художественные инструменты. А Лена уселась на диван с ногами и завернулась в плед.
— Я знаю, как тебе сейчас тоскливо. Будущей матери очень нужна поддержка отца ребёнка. Это самое главное в таком положении. Но когда такой опоры нет, все тревоги ложатся на хрупкие плечи беспомощной женщины. Но ты можешь опереться на меня. Буду крёстной. Или в статусе бабы Жени, как удобно.
Лена рассмеялась сквозь слёзы.
— Я знаю, сложно, но постарайся не раскисать. Если что-то забеспокоит, говори мне, я рядом. Кстати, о моём аборте никто не знает. Почти. Только мама в курсе. Это секрет. Был. Я очень не хотела, чтобы, не дай Бог, узнал Роман. А теперь всё равно. Хотя нет, не всё равно. Не хочу, чтобы знали. Ни к чему.
— Хорошо, Жень, я никому, честное слово! Сколько у нас секретов с тобой получилось!
— Да не говори!
— Я ведь хочу, чтобы Дима узнал, что он отец. Очень хочу.
— Узнает, Лен, он обязательно узнает. И какова бы его реакция на эти ни была, знай — твоя жизнь, и жизнь вашего ребёнка имеют огромную ценность. Огромную. Никому не позволяй убедить себя в обратном. Пусть говорят что хотят. А ты должна быть твёрдо убеждена в этом. Прошу тебя, не повторяй моих ошибок, моя хорошая!
Женя присела на диван возле племянницы и обняла её одной рукой. В другой она держала две кисточки.
— Как ты думаешь, какой из них написать автограф на картине? Потолще или потоньше?
— Вот эта, потоньше.
— Я тоже так думаю.
Женя поцеловала Лену в лоб.
— А теперь давай какой-нибудь фильмец тебе поставлю, да и отдыхай.
— Да, спасибо! Отвлечься надо, хоть немного, какой-нибудь бы добрый, светлый фильм… Треша и в жизни хватает.
— Ох, и не говори, Ленусь, и не говори. Благо сейчас великий и ужасный, но при этом, не перестающий быть могучим, интернет, поможет нам выбрать то, что надо.
— Ты знаешь, я полюбила твои шутки, — захихикала Лена. — Они помогают мне.
— Я рада!
— Жень, я тут, кстати, книжку интересную привезла с собой. Она с упражнениями и историями женщин. Я знаю, что тебе сейчас тяжело. Недавно у мамы были проблемы, тоже тяжело на душе было, эту книгу ей кто-то посоветовал, она ей помогла. Я тоже попросила почитать. Она мне её с собой и дала. Читаю, выполняю потихоньку эти упражнения. Просто хочется уже себя полюбить по-настоящему, а не терзаться постоянным чувством вины, страхами, навязчивыми мыслями и прочей ерундой.