— Вы так и будете тут стоять с квадратными глазами? Или, все-таки, поможете мне? — скрипуче поинтересовался хирург.
Вейр тяжело сглотнула. Слюна скатилась по горлу, как комок смятой бумаги.
— Что с ним… — хотела еще добавить «случилось», но не выговорилось.
Собственно, голос съехал в сип еще на «с ним».
— Ракшасы, — довольно равнодушно ответил врач.
— У вас дети воюют?!
Ей нестерпимо захотелось себя ущипнуть. Или с разбега врезаться головой в стену. Или… В общем, сделать что-нибудь такое, чтобы проснуться. Немедленно. Реальностью это не могло быть никак.
— У вас с головой проблемы? — проскрипел вежливый хирург. — Он вообще из мирных. На его семью напали.
«О, мать моя! Не буду спрашивать, что с ними случилось. Не буду — и все. Не хочу знать!».
Но хирург как будто прочитал ее мысли. Хотя, скорее всего, они были написаны у нее на лбу большими буквами. Так или иначе, но рожа врача треснула пополам в кривой ухмылке.
— Старший брат его вышвырнул в окно. Упал на какой-то мусор. Потерял сознание, потому и выжил, — подчеркнуто вежливо оповестил он. — Вам принести нашатырь? Простите, но нюхательные соли закончились.
Вейр глянула на него, надеясь, что взгляд, которым она усмиряла особо чувствительных мамаш и собственный персонал, подействует и на этого остолопа. И шагнула через порог.
Мальчишку трясло в ознобе. То ли его организм так на препараты реагировал, то ли он просто был напуган. А, скорее всего, и то, и другое. Он то и дело вздрагивал, осматриваясь, как затравленный зверек, вжимая голову в плечи. Что он мог видеть сквозь такие отеки, врач не понимала. Но что-то видел. Потому что стоило им появиться на пороге, как парень попытался сползти со стола, неловко елозя тощим задом по клеенке.
— Послушай, — начала Вейр так, как привыкла общаться со своими пациентами. С детьми главное не сюсюкать, разговаривать как с равными. И тогда никаких проблем не будет. — Нам надо тебя осмотреть и как можно быстрее приступить к лечению. Я понимаю, что ты… — обычно тут следовало «напуган», но что-то ей подсказывало, что маленький акшара такого слова не оценит, — … чувствуешь себя неуютно. Но если этим немедленно не заняться, то последствия могут оказаться очень серьезными. Например, твоя рука перестанет работать.
— Плевать, — просипел мальчишка. — Я их зубами порву.
В его словах не было ни тени детской бравады. Просто констатация факта — порвет. Если сумеет, конечно.
— А не проще ли взять себя в руки и дать нам вылечить тебя? Я думаю, пристрелить их будет гораздо более эффективным, чем зубами рвать. — «Господи, что я говорю? Это ведь ребенок! Чуть-чуть старше Кит…». — А стрелять, имея полный комплект конечностей, удобнее.
Чувство ирреальности усиливалось. Ли была практически уверена, что спит. Только вот как проснуться, доктор сообразить не могла.
Когда Вейр выползла из операционной, она просто прислонилась к стене — и сползла по ней вниз, садясь на корточки. Ее мутило уже всерьез. Кровь распирала череп, как будто ей там место было мало, давила на глазницы изнутри. Она всерьез опасалась, что сейчас просто грохнется в обморок. Такого в ее практике еще не было. Но, наверное, подобным мог похвастаться и не каждый действующий хирург. Собственно, такие операции можно найти только в журнале «Вестник хирургии акшара». Если бы его, конечно, кто-нибудь удосужился издать.
Несквозное пулевое ранение у ребенка. Операция под местной — местной! — анестезией. Примитивными инструментами. Диагностика сосудов с помощью — мать моя! — глазок. То есть, вскрыть и посмотреть, не кровят ли, а то «давление низковато». И пациент, вцепившийся в нее, Вейр, как будто она единственное спасение. Его крики, когда этот садист из него пулю выковыривал, теперь станут ее любимым кошмаром. А ведь мальчишка сначала еще крепиться пытался…
Тень загородила от нее свет ламп в коридоре, которые она уже начинала тихо ненавидеть. Вейр подняла голову, снизу вверх глядя на Тира.
— Скажите, что я сплю, а? — тихо попросила она.
Хрипун молчал, буравя ее своими медвежьими глазками.
— Я не могу и не хочу оставаться тут. Я хочу обратно, — медленно, с расстановкой, прбормотала Вейр. — Честно, я никому ничего не скажу. Просто потому, что сама хочу, о-очень хочу, все это забыть. Считайте меня кем угодно. Но я хочу в свой мир. К ослику.
— Вполне понимаю твое желание, — отозвался Каркун. Кажется, он действительно даже не собирался ее осуждать. Понимающий какой! — Я уже говорил. Поступайте так, как считаешь нужным. Попроси — я отвезу вас домой. Но сначала тебя стоит выспаться. И поесть.
— Нет, спасибо, — помотала головой врач. — Есть я не буду. Мне бы помыться. И поспать, действительно.
— Бросай эту херню, Дем! — заорали за стеной. Вейр и раньше слышала бубнящие голоса, но не прислушивалась. Мало ли кто решил навестить «ее» пациента? — Я серьезно тебе говорю! Бросай! Меня достало твой зад спасать!
— Так не спасай! — видимо, на поправку раненый шел просто семимильными шагами. Обычно на следующие сутки после полостной операции больные так не орут. У них едва сил хватает тихонько пришептывать. — Мне ваша благотворительность на хер не нужна!
— Так вали отсюда и сдохни где-нибудь в другом месте! Потому что пока ты тут, тебе ни я, ни другие этого сделать не дадут! Не дам, ты понял?!
Кажется, совсем недавно Вейр уже где-то это слышала. Не то чтобы слово в слово. Но что-то похожее было. «Самому башку в петлю сунуть яйца зажимает. Зато под пули лезть — запросто…» — кажется, так оно звучало в оригинале?
Она снова глянула на Тира, который еще больше посмурнел. Хотя, казалось, дальше уж и некуда. Каркун рывком открыл дверь палаты и рявкнул так, что у врача уши заложило:
— Завалили хавальники. Оба!
Удивительно, но в палате наступила просто-таки мертвая тишина. Да что там, даже Вейр медленно, придерживаясь стеночки, но поднялась на трясущихся ногах. Чужая истерика, прекращенная не самым нежным способом, напомнила, что ей концерты устраивать тоже не пристало.
Хрипун добавил еще что-то, но уже тихо и, как показалось Вейр, на другом языке.
— Пойдем, я покажу, где ты сможешь отдохнуть, — повернулся он к ней, осторожно прикрыв дверь в палату.
Желваки у него перекатывались так, словно он камней в рот набрал. Поэтому врач рискнула только кивнуть и поплелась следом за Тиром, с трудом переставляя ноги, которые казались чугунными. По сторонам она не смотрела. Да, собственно, там и смотреть не на что было. Просто одни коридоры сменялись другими. Кажется, на их пути попадались какие-то люди… В смысле, не люди, а акшара. Но ей было плевать.
И не только потому, что она смертельно устала. Мысли одолевали. А еще стыд. Не могла она отделаться от чувства, что ее нытье на тему «Хочу домой!» сильно смахивает на испуганный скулеж. Появилась такая благополучная барышня, сунула нос в щелку, брезгливо поморщилась — и смылась. Дальше страдать в своем жирненьком благополучии.
Хрипун, в которого она едва не врезалась, задумавшись, открыл дверь, приглашающе оставив ее распахнутой.
— Не слишком удобно, но на один день сойдет, — прокаркал Тир, как будто извиняясь. — Я зайду за тобой вечером, и мы решим, что с тобой делать дальше. Только не забывай про ракшасов. Я ведь серьезно говорил. Они тебя найдут. Так что подумай, где сможешь перекантоваться. Хоть какое-то время.
Вейр кивнула, даже не слишком вникая в смысл того, о чем он бормочет.
— Скажите, а у вас много детей?
— У меня лично, на Базе или вообще у акшаров? — кажется, вопрос его не слишком удивил.
— Наверное, здесь и… вообще, — врач потерла пальцами висок, в который изнутри долбил отбойный молоток.
— На Базе тридцать кадетов. А сколько вообще — я не знаю, статистикой не занимаюсь. Детей у нас мало. С этим есть… определенные проблемы.
— И врачей тоже мало?
Тир помолчал, глядя на нее из-под кустистых бровей. Вейр показалось, что он прекрасно понимает, к чему она задает эти вопросы. Понимает, но подсказывать ей не собирается.
— Врачи только тут, на Базе. Их двое. Оба хирурги. А к человеческим докторам мы не обращаемся. Любой анализ — и привет. Можно лавочку прикрывать. Никогда не задумывалась, почему у вас всем беременным до сих пор делают генетический скроллинг? Приходиться обходиться собственными силами. Чтобы не светиться.
Кажется, на счет «не подсказывает» она лихо промахнулась. Не просто подсказывает, но еще и подталкивает. Вейр улыбнулась, хотя радоваться особенно было нечему. Просто этот медведь не был таким уж тупым громилой, которым хотел казаться.
— Я еще ничего не решила, — сказала она, ловя себя на том, что едва ли не кокетничает с ним.
— А я у тебя пока еще ответа и не спрашивал.
Тир не улыбался, но врачу показалось, что он почти на грани, еще чуть-чуть — и в нем проглянет что-то человеческое.
Ли положила ладонь на дверь, покачав ее и с преувеличенным вниманием рассматривая пол.
— И мне страшно, — призналась она, в конце концов.
— Догадываюсь, — прохрипел Каркун. — Но подумай еще вот о чем. Здесь ты никогда не будешь одна. Сама понимаешь, одиночество в таком месте — это почти чудо. Многие о нем годами мечтают.
Она помолчала, по-прежнему глядя вниз, кивнула и, не прощаясь, тихонечко закрыла за собой дверь.
Нет, ответить Вейр была еще не готова.
Глава четвертая
Басы перемешивали мозг, как миксером. Истеричные запилы гитары полировали извилины до полной гладкости. Музыка гремела так, что хотелось отвинтить голову и приставить себе другую — пустую. Или разнести орущие динамики на хрен. Но, собственно, в «Глоток» и приходили за тем, чтобы мысли из башки вытряхнуть.
На танцполе люди жались друг другу, как будто тут затеивалась оргия на полтораста душ. Собственно, визуально это тоже сильно смахивало на всеобщий трах. Росблески разноцветных лазерных лучей выхватывали из темноты изогнувшиеся тела, запрокинутые головы, чьи-то глаза с диким, едва ли не на всю радужку зрачком, кусок голой, покрытой бисером пота плоти. Ад кромешный и черти в нем.