Лили на самом деле присутствовала, когда он умер от яда Морриган… ну, вообще-то, за дверью комнаты. Но на похороны Ашера ходила. Ее сокрушило. Он раздражал, но она считала, что он будет всегда. Вероятно, и с Мятником Свежем она связалась, потому что ее так травмировало смертью Ашера, – по крайней мере, так ей говорила ее подруга Эбби. А теперь Ашер жив? В ее глазах взбухли слезы, и она кулаком загнала их обратно. И произнесла:
– Стоп, что?
– Ашеру нужно новое тело, и я попробую помочь отыскать его. Мне нужно найти человека, что скоро умрет – но от несчастного случая, в котором тело не слишком испортится. Одри знает какое-то шаманство из “Тибетской книги мертвых”, и она его проведет.
– Стоп, – сказала Лили. – Что?
– Ривера, следователь из убойного, который следил за Ашером, когда тот разбирался с сосудами души? Тот, что Морриган подстрелил, когда она Чарли дрочила? Он сам теперь Торговец Смертью.
– Ривера? – Особенны все, кроме нее? Ну еб твою налево, легавый в “Армани”, Ривера? – Стоп, а сколько…
– Я сам отправил ему “Большущую-пребольшущую книгу Смерти”. Ашер мне сказал, что Ривера его увидел, когда он забирал сосуд души, поэтому уже тогда – следак становился Торговцем. Теперь он открыл книжный на Полк.
– Ривера? – произнесла она.
– У него в магазине откуда ни возьмись возникла баба – банши, она визжала и предупреждала его, что сейчас говно хлынет. “Изящная смерть”, сказала она. А потом вырубила его электрошокером и пропала.
– Банши? – Как устраиваются на такие работы? У нее б обалденно получалось. И еще шокер выдают?
– Ривера не собрал за год ни души. Выяснилось, что Чарли Ашер тоже должен был собирать их и дальше. А он не собирал. Его лавка должна была работать. Нам вообще не следовало открывать там ресторан.
– Ну я б тебе так и сказала, – ответила она. Пицца и джаз – вообще дурацкое сочетание. Очевидно же аж посюда, не пускай она в то время столько слюней по этому громадному мятному Торговцу Смертью.
Мятник продолжал:
– Мы не уверены, что всех тогда погибших Торговцев Смертью заменили. Я теперь постараюсь это выяснить. Там может быть тысяча или больше несобранных сосудов души. Это гораздо, гораздо хуже того, что вызвало последний раз-бля-драй. Нипочем не скажешь, какая срань заявится сейчас.
– Ну, малютка Софи – Большая Смерть, правильно же, Люминатус, – она им жопу надерет, как и раньше, верно?
– Может, и нет. Ашер говорит, ее адские псы пропали.
– Пропали? Стоп. Что?
– И Император бегает кругами, твердит, что ему надо составить список всех забытых покойников, что было б ничем не хуже обычного его безумия, если б не творилась прочая херота.
– Но Морриган никто не видел, точно? – Лили была первой, кто вычислил, кем – чем – были женщины-во́роны, и она своими глазами наблюдала ту сущность, что вела их в атаку, – крылатую тварь с бычьей головой, что чуть было не разгромила всю лавку старья Чарли Ашера в поисках сосудов души. Чарли видел, как Морриган разодрали ту тварь на куски в громадном подземном гроте, который образовался под финансовым районом. Говоря исторически, то был не день, а пиздец.
– Не-а, Софи их устранила – мы надеемся, что уж это-то навсегда.
– Мне еще кофе понадобится. Тебе?
Он покачал головой. Лили чуть не потеряла равновесие, вставая, – от вихря новых и тревожных данных, какие пыталась осмыслить, у нее в голове – сделалось – легковато. Мятник поймал ее за руку и поставил на ноги покрепче.
– Тебе нормально?
Лили кивнула.
– Мне просто нужна минутка, когда ты мне ничего не сообщаешь.
Она доковыляла до стойки и заказала, постояла немного и подождала, хотя бариста ей сказал, что сам принесет. Все пошло псу под хвост так быстро – вот она босс всей ситуации, а секунду спустя уже с ног валится, стараясь осмыслить то, что Чарли жив и пытается сбежать из тела беличьей личности. (И до чего же глубоко жуткие они ебучки – даже для нее, кто глубокую жуть давно ставил своей целью.) М вывалил все это на нее просто потому, что она выигрывала? Не важно. Ей нужно поговорить с Чарли Ашером, как-то впутаться в это величественное и темное фиаско, что вот-вот произойдет. Она забрала кофе и вернулась к Мятному.
– Так? – осведомилась она, садясь.
– Так, – повторил Мятник Свеж, ставя пальцы у груди шалашиком.
– Что я могу сделать? – спросила она.
– Ривера пытается угнаться за своим списком, изымая сосуды души. Он вернулся на службу.
– А когда он не был легавым?
– Уходил на пенсию. Временно. Теперь вернулся. Ему нужно, чтобы кто-то работал в его магазине. Попросил тебя.
– Стоп. Что?
– Рано или поздно, к тому же нам придется придумать, как снова открыть лавку Ашера, если все не взорвется. Но впереди паровоза не побежим.
– Ты мне позвонил, притащил сюда, вывалил на меня всю эту хренотень, от которой мир содрогается, потому что хочешь, чтобы я работала в розничной, блядь, торговле? – Ох, как же это неправильно. Так… так несправедливо. Херня, вот что это такое. Херня!
– Ему нужен кто-то, – сказал Мятник.
– Кто-то – но не я. Некая безымянная, неособенная персона без таланта, не я. Я уже спасла пять с половиной жизней за этой месяц.
– С половиной?
– Прыгнул, но выжил, поэтому технически, знаешь, я не предотвратила прыжок, но ему не удалось, раз он выжил, поэтому ничья, вот и полспасения. Ладно, все равно смысл в том, что мне есть чем важным заняться.
– Я ему так и сказал.
– Нет, не сказал.
– Сказал. Я сказал ему, что ты особенная, – произнес он.
– Стоп, – сказала она и зарылась в ридикюль за телефоном, чтобы выиграть себе немного времени подумать. Что это он сейчас пытается отмочить такое? Она не намерена спускать ему с рук этого вяложопого шарма, какой он тут пытается нагнать. Посмотрела в телефон проверить время, после чего встала. – Слушай, я дам тебе знать. Сейчас мне пора. У меня свидание с парнем, который красит мост Золотые Ворота.
Прозвучало совсем не так внушительно, как она на это надеялась.
– Это делает кто-то один?
– Да, – ответила Лили. Она понятия не имела. Пусть будет один.
– Ну, приятно вам тогда время провести, – сказал Мятник. – Рад был повидаться, Мгля.
– Ага, и я, – ответила она, шебурша барахлом в ридикюле, словно ищет ключи от машины, чего она не делала, поскольку машины у нее не было, но так поступаешь, когда не можешь придумать, чем бы еще себя занять.
– Спасибо за кофе, – сказал он. Проводил ее взглядом и подумал: “Слишком она молодая, слишком низенькая, и в ней чересчур ебанатической жути, – и я по ней скучаю. Но я хотя бы кофе выиграл”.
В дверях кофейни она повернулась и произнесла:
– Ты не выиграл. – И вышла вон.
“Ебанатическая жуть”, – подумал он.
Рассвет, розовый и зябкий. Император Сан-Франциско трюхал вдоль набережной Акватик-Парка, когда мимо на непропорционально длинных ногах болотной птицы пробежала морская свинка в плундрах и атласном дублете елизаветинского денди, на плече она тащила модель буксира. За нею следовали две равно лоскутные маленькие твари, обряженные, похоже, в красную ветошь – такую продают рулонами; у одного существа голова была трехцветной кошки, у другого – броненосца, и оно на ходу твердило нараспев:
– Скорей, скорей, скорей.
– Ну, такое не всякий день узришь, – промолвил Император. Золотистый ретривер Лазарь сочувственно тявкнул, но бостонский терьер Фуфел уже кинулся за ними в погоню, чертовски быстро, испуская стаккато рычанья, звучавшее так, будто он проглотил очень маленький и сердитый мотоцикл и теперь на бегу старался его не срыгнуть.
“Не в моем городе, – думал Фуфел. – Только не у меня в городе”.
Лазарь взглянул на Императора, словно бы говоря: “Нам же за ним бежать нужно, правда?” – и пустился трусцой терпимости, пока Император заправлял под мышку свою прогулочную трость и поддергивал военторговский планшет для карт, который носил на ремешке на плече, – там лежал тяжелый гроссбух со списком покойников. После чего Император зашагал следом.
Артритное колено в последнее время беспокоило его сильней обычного, поскольку они начали спать у воды – в Форте-Мейсоне и рядом, иногда в каком-нибудь уголке или закутке Яхт-клуба имени святого Франциска, а не в обычной подсобке за пиццерией на Северном пляже, чей радушный владелец там все прибрал и даже выдал ключ Императору и его гвардии. Поблизости от моста имена мертвых отчего-то приходили к нему легче, и последние утра он едва успевал размять затекшую за ночь руку, прежде чем имена и цифры начинали затапливать ему ум; приходилось усаживаться, где бы он ни был, и записывать их. Поначалу Император ходил в библиотеку и полицейский участок, даже в Мэрию, чтобы узнать там имена, о каких просили мертвые, но имен он там не обретал, а даты уходили гораздо глубже в прошлое, нежели тот год, который мертвые первоначально просили его записать.
На краю парка в длинную бетонную траншею тянулись рельсы, давно заброшенные, – вагоны канатки бежали по ней, прежде чем скрыться в тоннеле под обширным лугом над Фортом-Мейсоном. Фуфел загнал существ, это мясное ассорти, в траншею, зная, что тоннель в конце ее заперт стальными воротами, и сам он вскоре оторвет задницы от того, чем бы эти твари ни были, – ну или хорошенько проявит крутизну и строго их оттявкает.
Вот впереди уже показались стальные ворота, и тут Фуфел почуял ту мерзкую птичью вонь, с которой уже сталкивался раньше. Песик остановился так резко, что едва не перекувырнулся через голову. Ворота закрывали только нижнюю часть тоннеля, а вот арка над ними – почти четырех футов высотой – оставалась открыта и темна. Под воротами растекалась широкая лужа, похожая на деготь или густое масло.
Император и Лазарь нагнали Фуфела как раз в тот миг, когда одно существо – с головой пятнистой кошки – подпрыгнуло, перемахнуло ворота и скрылось в темноте под сводом. А вот когда перед таким же прыжком пригнулось второе – морская свинка, – из лужи высунулась гладкая женская рука с длинными когтями и пронзила ими грудь маленького денди. Из темной жидкости вызмеилась еще одна рука, схватила игрушечный буксир и погрузилась назад, после чего высунулась третья рука с когтями наголо, и вместе с первой они разодрали морскую свинку в клочья. Кровь и шелка испятнали собой стальные ворота и бетонные стены траншеи.