– Вы меня видите? – спросил Ривера.
– Ну да.
– Боюсь, у меня для вас тогда скверные новости.
– Хуже того, что вы меня застали за удушением собственной матери?
– Боюсь, что да.
– Вы кто такой?
Ривера засветил ему бляху.
– Инспектор Альфонс Ривера. Отдел убийств УПСФ.
Парняга опирался спиной на комод, стараясь отдышаться, и по-прежнему держался за грудь. Быстро посмотрел на мертвую женщину, затем перевел взгляд на Риверу.
– Как неловко вышло.
– Вы считаете? – спросил Ривера.
– Все не так, как вы думаете. Она сама попросила.
– Допустим, – произнес Ривера. На комоде за спиной у толстяка он заметил граненый пузырек с духами – тот тускло светился красным.
– Нет, она действительно просила об этом сама. Она болела. Она моя мать. – Он снова посмотрел на мертвую женщину. – Была моей матерью. У меня есть видеокассета, где она просит меня это сделать. Мы даже обсудили с ней арии из оперетт, какие я стану напевать, чтобы не было слышно, как она сопротивляется.
– Угу, – произнес Ривера. – Вы решили не петь, значит?
– Забыл. Как вам удалось так быстро сюда приехать? Вы, ребята, гораздо лучше работаете, чем легавые по телевизору. По телевизору обычно минут сорок надо, чтоб найти убийцу.
– Ну, там все понарошку, – ответил Ривера.
– Так что, мне нужен адвокат? Мы меня заметете?
– Все зависит, – сказал Ривера. Он еще раз глянул на имена, которые переписал себе в служебный блокнот из ежедневника. – Это Уонда Дефацио?
– Да. Да, это она, – ответил толстяк, вновь как-то – задышливо.
Ривера кивнул, вновь сверился с блокнотом.
– А вы, стало быть, – Доналд Дефацио?
– Донни, – подтвердил Донни.
Ривера опять кивнул. Ему было интересно, что происходит, если в ежедневнике у него возникают два имени с одной и той же фамилией. Он прикидывал, что это может быть автомобильная авария, что-то между му-жем и женой. Хотел даже позвонить Мятнику Свежу и спросить, но нет…
– Донни, подайте мне вон тот пузырек духов у вас за спиной на комоде.
Донни Дефацио подчинился и протянул хрустальную бутылочку Ривере, а тот сунул ее в карман пиджака.
– Вы здесь живете, Донни?
– Жил. Полгода назад переехал, чтоб о маме заботиться.
Ривера кивнул. Неопределенно, как и полагается полицейским.
– Значит, ваше имущество – оно тут же, в доме?
– Да, а что? Вы у меня все конфискуете, когда заметете меня? Заморозите мои счета?
Ривера покачал своему блокноту головой, захлопнул его, впихнул во внутренний карман.
– Не-а, вы свободны, Донни. Но я должен тут все – осмотреть. Где ваша комната?
– Дальше по коридору. – Донни отодвинулся наконец от комода. – Погодите, так мне что, адвокату не нужно звонить? Вы пленку не будете смотреть? Ей больно было. Она меня сама попросила.
– Я знаю. Вам от этого нехорошо?
– Ну конечно же. Мне от всего этого ужасно. Труднее мне в жизни ничего делать не доводилось. – Он снова начал задыхаться.
– Ну, тогда приношу свои соболезнования. – Ривера показал рукой: – Дальше по коридору в эту сторону?
Донни кивнул, затем опять схватился за сердце и – либо от напряжения, либо от облегчения – весь окаменел, дернулся и соскользнул по комоду на пол, где и уселся, раскинув ноги. Еще несколько секунд подергался – и завалился вперед.
– И вот пожалуйста, – произнес Ривера. Хорошенько огляделся – вдруг сосуд души Донни будет выделяться так же, как и у его матери, но здесь больше ничего не тлело. Спиной вперед он вышел из комнаты и направился по коридору.
Телефон у него зажужжал опять. А пока умирали оба Дефацио, поступило еще и текстовое сообщение. “Снимите бля трубку”, – гласило оно.
Ривера нажал на кнопку связи.
– Сами же говорили, нам не полагается связываться друг с другом, если не происходит ничего непредвиденного.
– Где ваш напарник? – спросил Мятник Свеж.
– Присматривает за моим магазином, пока я на изъятии. Я ничего от вас не дождался про эту девушку Лили, поэтому он подменяет, пока я кого-нибудь не подыщу.
– А вы где – не рядом?
– Нет. Я в Долине Нои, ищу сосуд. Отыскал еще одного Торговца Смертью, и там опять…
– Ага, до этого мы еще дойдем. Вам, наверно, присесть не помешает, инспектор.
Ник Кавуто читал рассказ Реймонда Чэндлера “Жгучий ветер”[34] за прилавком, когда из-за стеллажей выступила банши.
– АЙИИИИИЕЕЕЕЕЕЕ!
Кавуто выронил книжку, соскальзывая с табурета в полуприсед, выхватывая нелепо громадный револьвер из наплечной кобуры и направляя его на банши. Все одним движением.
– Я тебя завалю, дранина, – произнес он.
– Явилась жизнь тебе спасти, дундук здоровенный, а ты платье мое порочишь?
Не отводя от нее револьвера, Кавуто пригляделся к ней.
– Жизнь мне спасти, значит?
– Тебе нужно убраться отсюда до темноты, парнишка. К тебе кой-какие гады направляются. Они покамест не в силах перемещаться по дневному свету, но скоро уж будут здесь.
– Во́роны женского полу за душой моей явятся? – Кавуто опустил револьвер. – Стой, где стоишь.
– Не могут они человека за душу его убить – даже не знаю почему, так уж у них заведено, не то вы все бы уж давно в полях гнили. А вот из развлеченья – могут. – Банши двинулась к нему, жестами показывая, что к прилавку и не думает приближаться, а вовсе даже идет к – двери. – Пойдем, милок, прокатимся в твоей прелестной – повозке. Я голову в окно высуну, когда визжать стану. – И она улыбнулась – черные губы и синеватые зубы – и похлопала сажистыми ресницами.
Кавуто глянул через плечо в окно. Уличные фонари уже горели, а та полоска неба, которую ему было видать, умирающе порозовела.
– Никаких визгов.
– Так точно, парнишка, стал-быть – пошли. – И она сделала такое движение, словно сгоняла к двери отбившихся от выводка кур, и долгие лохмотья ее рукавов тащились за руками, как струйки дыма.
Из-за лавки донесся какой-то рокот, и они оба глянули на одно-единственное окошко, выходившее на задворки, – высокое и узкое, забранное четырьмя железными прутьями. И прямо у них на глазах окошко это, только что подсвеченное желтым от фонаря в переулке, почернело.
– Значит, задняя дверь заперта? – спросила банши.
Кавуто кивнул, не отрывая взгляда от окна.
– Великолепно. Тогда пошли. Шевелись. Ходи быстро – задержишься дольше, как я всегда говорю.
Заднее окно треснуло, в трещины просочилась тень тысячи птиц – и поползла по задней стене, растекаясь в движении своем, форма и свет менялись с ее наступлением, словно в очерки чего-то летящего вплетались маслянистые кружева. Тень соскользнула на паркет, волнами поплескалась вокруг полок, огибая их. А у одного узкого стеллажа посередине, на который Ривера выставлял недавно приобретенные книги – сосуды души, – тень чуть загустела и покрыла весь его собой, словно саваном.
Банши различала пять душ – они тлели тускло-красным, но одна за другой стали гаснуть, когда тень обволакивала их.
– Рви когти, милок. Как ненормальный, – произнесла она.
– Иди сама, – произнес Кавуто. Он направил “магнум” 44-го калибра в точку посередине темного стеллажа в пятнадцати шагах от себя.
Когда потемнел последний сосуд души, тень забилась, обрела глубину и расщепилась на три отдельные массы, которые затем пошли волнами, изменились, слепились в три женские фигуры – до какой-то степени человечьи; они мерцали тонким иссиня-черным оперением. Из кончиков пальцев проросли когти – длинные и загнутые, как свайки, серебряного цвета звезд.
– Пушка, – произнесла одна таким голосом, как будто в грохоте трясли гравием. – Терпеть не могу пушки.
– Ну, парнишка, вот ты и накакал в кроватку, – сказала банши.
14. Быть может, грезить
В Сан-Франциско стояла ночь среды, но хоть туман и укрыл город мягким одеялом, а туманный горн пел свою грустную и тихую колыбельную, хорошо не спал никто.[35]
Ривера
Инспектора Альфонса Риверу било током потрясения и скорби: он нашел Ника Кавуто мертвым у себя в магазине. К тому времени, как Ривера добрался, на месте происшествия уже собрались четыре наряда и неотложка. Фельдшеры “скорой помощи” занимались крупным человеком на полу – давили ему на грудь, тискали мешок, чтоб дышал за человека, вгоняли шприцы адреналина и шарашили лопатками дефибриллятора. Как только добьются стука сердца – сразу перевезут отсюда, сказали Ривере.
Кровь на срезанной рубашке Кавуто была, но не то чтобы много.
Ривера еще чуял запах пороха – как и более дымный аромат горящего торфа. Рядом с Кавуто лежал его могучий револьвер из нержавейки.
– Сколько уже? – спросил Ривера у первого же сотрудника с блокнотом, попавшегося ему на глаза и не занятого опросами. На табличке у того значилось имя – Нгуен. Ривера перешел на автопилот, не позволяя тому, что происходило в нескольких шагах у него за спиной, стать частью его действительности.
– Они работают минут десять – с тех пор, как я прибыл на место.
– Пулевое ранение?
– Вероятно, нет, – ответил полицейский. И поморщился. – Фельдшер сказал, больше похоже на колотую рану. Тонкое лезвие. Возможно, пестик для колки льда.
– Свидетели?
– Люди по всей улице, все, кто выпивал, обедал, выгуливал собак, – сами же знаете этот район. Так вот, никто ни хрена не видел, свидетелей еще ищем. Вызов “слышно выстрелы” поступил из маникюрной по соседству. – Сотрудник глянул в свои записи. – В семь-ноль-две. Первый наряд сюда прибыл минуту спустя. Таким его и нашли.
Ривера посмотрел на часы. 7:15.
Он огляделся. Стеллаж, в котором он держал сосуды души, был весь заляпан тонким маслянистым пушком, словно бы порос черной шерсткой, но прямо у Риверы на глазах пушок этот испарялся и курился. Такое он уже видел – год назад, на кирпичах в переулке, где вгонял девятимиллиметровые заряды в одну Морриган, спасая от нее Чарли Ашера.