– Так тебе нужно было сперва найти меня, прежде чем отдохнуть?
– Упокоиться? О нет, любовь моя. Мы наконец-то будем вместе – но не ради покоя. Посмотри на них, ощути их – всех этих духов?
Майк посмотрел, затем потянулся к ним, сознавая каждую прядь троса, каждую заклепку моста и тех духов, что текли сквозь и через них, сквозь и через друг дружку, в забвенье, и мост служил им единственным якорем в любом мире.
– Еще много дел, – сказала Консепсьон.
– Это я чувствую, – ответил Майк, ощущая, как натягивается нить его прошлых жизней – и дергает, словно рыба на длинной леске.
– И не только они, но и гораздо больше их здесь в ловушке, если мы не отыщем Вора Духов.
– Под диваном искала? – спросил Майк. – По множеству моих жизней я помню, что потерянное часто находится под…
– Упал с ебаной лошади? – спросила Консепсьон, и чары между ними покамест испарились. – И не мог никому сказать, чтоб словцо передали? Записку?
Морриган собрались на перепутье канализации под Миссионерской улицей, оставаясь размазанными по стенкам, плоские, как тени, чтобы избежать света, сочившегося через сточную решетку вниз. Бабд уже являла легкий иссиня-черный перистый узор на своем теле, а вот сестры ее были просто плоскими плюхами тьмы. Бабд удалось цапнуть одну маленькую тварь, что носили человечьи души – те, которые они могли потреблять так же, как некогда жрали души падших воинов на поле битвы во дни, когда царствовали они. Как богини. Она слопала это существо на глазах у сестер, а то визжало, и они с завистью смотрели, как на Бабд от силы этой души проступают перья. Когда все, кроме нескольких капелек жижи красной души, было съедено, она швырнула каждой сестре по ножке, и те буквально всосали их из воздуха, словно морские окуни, заглатывающие мальков.
Бабд пронзила когтем кусок мяса, которое тащило существо, куснула его, выплюнула в отвращении.
– Просто мясо, – сказала она. – Ветчина, кажется.
– Мне казалось, нам нравится ветчина, – сказала Немайн, с завистью глядя на сестрины когти, которые проявились силою души, которую та только что употребила.
– А эти дряни, где души содержатся, – они разве не из ветчины? – спросила Маха. Ей очень хотелось подобрать голову маленькой твари, валявшуюся в сточном потоке в трубе, но ей недоставало телесной субстанции, чтобы подбирать что-нибудь и держать. А из головы получился бы прелестный кулон – хотя б до тех пор, пока она не пустит ему на замену человечью голову, которые Маха предпочитала для украшений.
– Нет, это просто мясо, – ответила Бабд. – Но они его для чего-то собирают. Может, у них гнездо.
– Гнездо-о? – переспросила Маха мечтательным тоном. – Гнездо, выстроенное из мужских костей. Повсюду кругом лампады из черепов…
– И подушки, – вступила в грезу Немайн. – Чтоб лежать.
– Чтоб толкнуть на них умирающего воина и заебать его до смерти, – произнесла Бабд.
– …слизывать его душу со своих когтей, пока гаснет его свет, – продолжила Маха, содрогаясь от наслаждения этой мыслью.
– Уууу, гнездо, – вымолвила Немайн. – Надо вернуться в тоннель возле Форта, когда Яма принесет нам души.
– Нет, надо подождать еще этих дряней, – произнесла Бабд, показывая на череп. – И проследить за ними до гнезда.
– А с душами, которые нам принесет Яма, мы сможем выйти наверх, – сказала Маха. – Наверх! Найти душеторговцев. Окрепнуть. Воцариться. Гнездоваться.
– С подушками, – добавила Немайн.
– Не доверяю я Яме, – проговорила Бабд, обнаглев от легко доставшейся ей души. – В последний раз – банши.
– И пушка, – подтвердила Маха.
– И как он по свету ходит, – сказала Немайн. – Как он вообще это делает?
– Ш-ш-ш, – шикнула Бабд. В трубах послышались голоса. Не просочились сверху, а в самих трубах, вместе с ними. Тоненькие и тихие. Бабд перекинула собой мостик по верху сточной трубы и полностью, как только сумела, слилась с темнотой, превозмогая ту форму, которую уже успела принять. Ее сестры отодвинулись подальше от верхней решетки и вновь стали частью тьмы.
Мимо прошествовала процессия маленьких тварей – штук, наверное, десять, и у каждой сквозь одежду светился огонек, и каждое существо несло какой-то кусок мяса или часть животного. Кроме двух последних – те волокли нечто похожее на фаянсовую конфетницу, которая тоже тлела светом человечьей души.
Морриган крались за ними много кварталов – текли вдоль стен труб, смотрели, как существа взбираются по самодельной лесенке и одно за другим выпрыгивают из открытого сточного люка. Бабд выглянула было посмотреть, но дневной свет опалил ее, и она отпрянула.
– Подождем, – сказала она.
Когда час спустя упала тьма, они подтянулись к люку и выглянули наружу.
– Я помню это место, – сказала Немайн.
– Тот зеленый дылда по нам тут ездил, – произнесла Маха. – Машины – паскудство.
Бабд выпрямилась и заметила через дорогу очень большой викторианский особняк, а на нем – вывеска, прочесть которую она не могла.
– Что там? – спросила Немайн.
– Гнездо, – ответила Бабд.
Директор вызвал Лили к себе эсэмэской, когда закончилась ее смена. На телефоне у себя она поставила будильник на через пять минут после своего появления, который звучал бы как телефонный вызов. Дверь была открыта, и она слышала, как мистер Леонидас разговаривает с Шалфей. Послушала она ровно столько, чтобы определить, что говорят не о ней, затем постучала.
– Входите, – произнес Леонидас. Он был смугл и одутловат, а от его бровей Лили никогда не могла отвести взгляд, потому что выглядели они так, словно в них бродили собственные мысли. Из-за ее завороженности его бровями Леонидас считал, что Лили восторженно внимает всему, что он говорит, и, следовательно, благоволил ей больше, чем другим консультантам. Образование у Леонидаса было психологическое – и степень по санитарии и гигиене, поэтому играть с ним сварливую сучку не приносило ни грана удовлетворения: он всегда старался докопаться до корней ее неудовольствия, нащупать боль за ее враждебностью. Выдоить из него прибавку к зарплате все равно что дрочить паркомату: фрустрация и измождение одолеют тебя прежде, чем за тобой явится легавый. Вопреки ей самой, Леонидас ей как-то нравился. А вот присутствие в кабинете Шалфей – вражины – представляло собой дилемму.
– Мистер Леонидас, – произнесла Лили. – Чем могу быть полезна? Мне подождать, пока вы не закончите тут с Шалфей?
– Нет, сядьте, пожалуйста. Шалфей обратила кое на что мое внимание, и мне показалось справедливым, что она будет присутствовать при том, как мы с этим станем разбираться.
– А, ну да, – сказала Лили. – Для ее диссертации. Конечно. – Она села, оглядела выставку из десятка или около того семейных фотографий, расставленных по столу Леонидаса. – Как родня? Еще детки появились?
– Нет, их по-прежнему шестеро – столько же, сколько и было, когда две недели назад вы спрашивали последний раз.
– Ну, я же знаю, какой вы занятой человек, – сказала Лили. – Чё как?
– Лили, сегодня в Кризисном центре Шалфей услышала некий тревожный диалог, и я подумал, что нам всем следует послушать запись и понять, что же на самом деле произошло.
– Я не понимаю, какое ей…
Леонидас упреждающе поднял руку, чтоб она немедленно умолкла.
– Давайте просто послушаем.
Он ткнул в кнопку клавиатуры, и Лили услышала из динамиков собственный голос. Шалфей откинулась на спинку и кивнула, как будто она только что распутала крупное дело в “Законе и порядке”[57].
– Кризисный центр, это Лили. Как вас зовут?
И после этого – молчание. Ничего.
– Здрасьте, Майк, – звенел голос Лили в записи. – Как вы сегодня?
И снова провал. А затем голос Лили продолжал – вся ее часть разговора и только ее половина, и пока воспроизводилась запись, Шалфей принялась ерзать на стуле, а Лили просто билась с собой, билась очень сильно, чтобы не начать щериться, и была очень благодарна, когда у нее в телефоне сработал будильник, чтобы она смогла раздуть посильнее то, что не обращает внимания на воображаемый вызов.
Они прослушали весь разговор – только сторону Лили. Когда запись доиграла, Леонидас посмотрел на Шалфей и произнес:
– Это все. Это и был весь звонок.
– Но она всегда… – Шалфей умолкла. – Я слышала ее раньше, она так сквернословит.
– Мне кажется, нам видно, что здесь происходит, – проговорил Леонидас. Он вздел на Шалфей брови тем манером, какой самому ему, очевидно, казался открытым и понимающим, но Лили решила, что они похожи на двух щетинистых гусениц, что изготовились к прыжку. Затем повернулся к Лили, и та немного отъехала на стуле от его стола: эти брови – они примеривались к ней. – Лили, хоть я и не одобряю розыгрышей в нашем Кризисном центре, но понимаю, что́ вы пытались донести этим своим маленьким представлением.
– Э, спасибо, мистер Леонидас, – ответила Лили. “На Шалфей их нацель. На Шалфей”.
– И, Шалфей, пусть даже вы не способны сразу оценить действенность метода Лили, результатов она добивается – устанавливает с клиентом связь, и это в конечном счете спасает жизни. Быть может, поменьше внимания к ее процессу и побольше к вашему – собственному – и нам удастся достучаться до большего числа людей. Помочь большему числу людей. Вы не согласны?
Шалфей кивнула, не сводя глаз с бездны внутри одной из пуговиц на ее грузчицких штанах.
Так выглядела выволочка от Леонидаса – ближе к то-му, чтобы надрать кому-нибудь задницу, он не подходил. Лили удержалась от победного танца имания о дурацкий свитер Шалфей, поскольку это бы выглядело незрело, поэтому проделала его в уме и произнесла:
– Миру мир? – Встала и развела обе руки, с тем чтобы Шалфей пришлось выпутываться из этих объятий. И, держа Шалфей в объятиях немножко чересчур долго, ощущая, как эта хрупкая женщина напрягается тем больше и больше, чем дольше не прекращаются эти объятия, и даже отдуваясь от попадавших в рот волос-ков из ее колтуна, торжествуя свою победу – нет, владычество свое – по полной, Лили грелась от удовлетворения собственной своей особенности.