Она была единственной, кто мог его слышать, – только она умела разговаривать с призраком на мосту.
21. Убить Вильярреаля
Майк Салливэн держался одной рукой за вертикальный несущий трос.
– Смотри, я легкий как перышко. Ветра почти нет, а я торчу наружу.
– Ты легче перышка, любовь моя. Отпусти – и не упадешь, а мост не позволит ветерку тебя сдуть.
– Ага, но я, пожалуй, еще подожду с отпусканием.
– Ты выше страха. И ты привязан к мосту точно так же, как тебя к нему тянуло.
– И все равно. Вот ты умерла от чего – от дифтерии? Что, если бы сразу после твоей кончины я предложил тебе большую дымящуюся чашку дифтерии, – каково бы тебе было?
– А ее сейчас умеют в чашки наливать? В мое время она была невидима.
– В твое время и “кливлендский пароход” был судном, моя милая Кончита.
Она откинулась на поручни со стороны океана – почти все время пешеходная дорожка с той стороны бывала перекрыта, а люди и велосипеды двигались по стороне залива. Не то чтоб это имело значение. Люди проходили бы прямо сквозь нее и лишь ощущали бы – озноб, что для моста Золотые Ворота нормально.
Она сказала:
– Тут кое-кто желает поговорить с тобой, любовь моя.
– Еще кто-то? Не понимаю. Почему все они хотят со мной разговаривать? – Духов были десятки, и каждый рассказывал свою историю: женщина, запертая землетрясением 1989 года в канцелярском шкафу с уборщиком, – она не поделилась с ним банкой “Пепси”, которая была у нее в сумочке; мужчина, галлюцинировавший, что в Джон-Мьюэрском лесу за ним гоняется гигантская белочка. Единственное общее во всех их историях – нечто нерешенное, какой-то невыученный урок, что-то печальное.
– Я не знаю почему, любовь моя, – ровно так же, как не знаю и того, почему мне пришлось тебя ждать двести лет, а ты двести лет сюда добирался. Но я убеждена, что этому имеется причина. Есть во мне такая вера.
– Вера? Но столько лет в монахинях – и ты разве… в смысле, к такому тебя это не подготовило?
– Вот к этому? Нет. Истинная преданность, она не ради награды, а ради самой преданности. Все труды мои, все мои молитвы были во имя прощенья моего себялюбия, моей слабости, ибо я никогда не могла полюбить Бога так же, как любила тебя. Весь мой срок монахиней приуготовил меня лишь к проклятью быть без тебя все эти столетия, чего я и заслуживала. А вот для этого – для тебя здесь со мной, к этой радости, – к этому я готова не была.
Майк устроился рядом с нею на дорожке и заключил в объятия; она обняла его, и в тот миг они стали единой сущностью – третье привидение могло видеть в них лишь белую гардению, что тлела в волосах Консепсьон.
– Это здесь я должен с парнем разговаривать, верно? – осведомился третий дух.
Майк и Консепсьон разделились, словно светящаяся амеба. Каждый встал на дорожке порознь.
– Любовь моя, я отплыву, – произнесла она. – Доб-рого вам дня, сударь.
Третий дух – в бейсбольной форме – коснулся козырька.
– А вот спросит она кого, что такое “кливлендский пароход” – и это будет ваш последний[58]… э, что б вы с ней вдвоем там ни делали какое-то время.
– А вы слышали? – спросил Майк.
– Ну. Покурить хотите или как?
– Мне норм. Вы тут уже сколько?
– Сколько-то. Здесь не сильно-то разговоришься, как вам, вероятно, известно. Большинство народу как-то призрачно.
– Хорошее описание.
– А кроме того, мне хотелось посмотреть, что будет, когда пойдут дела погорячее. Такого я раньше тоже не видел.
– А на мосту вы уже сколько?
– Да недолго – лет десять-пятнадцать. Точнее трудно сказать. Время, а?
– А вам известно, почему вы здесь? В смысле – все мы, но для простоты давайте поговорим о вас.
– Прокляты, наверно, – ответил бейсболист. – Прокляты задолго до того, как я перехватил последний аут.
– Да ну? – усомнился Майк. – Рассказывайте.
– По бейсболу фанатеете?
– Смотрел игру-другую.
– Значит, слыхали про Попрыгуна Нелсона, шортстопа “Гигантов”, верно?
– Не-а, – ответил Майк. – Извините.
– Тогда начну с того, где все началось, – произнес Шкипер.
Бывало, я думал, что проклят из-за птицы, но теперь подумал хорошенько и считаю, что, наверно, это потому, что я собирался убить Вильярреаля. С Вильярреалем я впервые столкнулся в низших, еще до птицы, поэтому все дело, вероятно, в нем. Вероятно.
Меня “Гиганты” вербанули шортстопом прямо из старших классов и отправили в свою команду АА в Ричмонд, Вирджиния, “Летучие белки”, и там-то я кличку себе и раздобыл – от заводной белочки, – и тут меня наконец отправляют к высшим, из-за того, как мне удавалось нижние мячи отслеживать и двойную игру поворачивать. “Как белочка за орешком”, – говорил комментатор. Вот кличка и прилипла. Могло быть и хуже. Мог бы попасть в Большой Слив и играть там в карманный бильярд – и с кличкой такой мириться всю свою карьеру. А через год после меня из Доминиканской лиги вербанули Вильярреаля – в “Чаттанугские дозоры”, это был такой клуб АА у “Ловчил”[59], – кэтчером, обоеруким, в Доминикане выбивал.325, рука у него – чисто пушка. На драфте его выбрали рано, поэтому ясно было, что в игре класса АА он ненадолго задержится – жиртрест такой, пять-девять, два-пятьдесят, у него рывок на сорок ярдов можно было по солнечным часам засекать, поэтому “Ловчилы” хотели вес-то с него согнать немного и придать ему чуток больше скорости на базах.
Когда я его впервые увидел, он ловил одноподачному левше по имени Маркли – таких парней в низших часто видишь: жуткий жар, до ста миль в час догоняет, но никакого движения, лазерный луч – ты знаешь, что если это и закончится, то закончится оно прямо на твоих коленях посреди пластины, а потом, после восьми бросков, он смертоносной дыней кожаной швыряется кругом, блин, и всюду, поэтому если можешь избежать у себя на теле паленой дыры с бейсбольный мяч размером, рисуй проходку. Один аут, парень передо мной мажет так скверно, что я чую ветер от его биты на палубном кругу. Но меня не колышет, я жар вижу. Дар такой. И тут, пока я подхожу, не успеваю даже в дом бэттера зайти, Вильярреаль со мной разговаривать начинает…
– Как поживаешь? Приятно познакомиться? Ты женат? Дети есть? Как твоя мама? Как на автобусе доехал? Вы, ребята, в “Трэвелодже” поселились? Как там номера? У те-бя есть мини-холодильник? – И просто не затыкается, в основ-ном вопросы задает, и так следующие пятнадцать лет, блядь, только я этого пока не знаю. А тогда вот я знал – я совершенно точно знал, что Маркли двину, не успеет он – Дикую Тварь[60]со мной разыграть, мне просто нужно за подлетом следить, чтобы примериться, но все это время я слушаю Вильярреаля – и мажу. С этого все и началось…
К счастью, та первая игра была показательной, поэтому в Чаттануге мы больше не играли, а потом меня на следующий год в большие уже ввели, когда стартующий шортстоп “Гигантов” попробовал двойную игру повернуть и ему скользячкой по базе колено назад отогнуло. А у меня уже была репутация проворного на повороте, и каковы б ни были там шансы на то, что в сезон это произойдет дважды, игровой клуб теряет себе стартера из-за какой-то травмы, они хотят, чтоб такого больше не случалось, поэтому кивают мне, а не шортстопу из Фресно, у кого средний бэттинг лучше, чем у меня, но он временами мог быть плоскостопым.
Вильярреаля “Ловчилы” вызвали в том же сезоне, резервным кэтчером, потому что их стартеру слишком много в голову прилетало и он стал малость того. В те времена, до правил с сотрясением еще, если парень мог досчитать до десяти и право от лево отличить, то в игру годился, а если честно вам сказать, так я пару игроков знаю, кто вообще эту проверку не прошли б, если их по башке не двинуть. Но, в общем, Вильярреаля подготовили, а он в низших 300 вышибал с кучей хоумранов, поэтому вскорости все равно поднялся б, несмотря на то что сложен был по-прежнему, как беременный почтовый ящик.
И вот я наконец выхожу на биту с большими против “Ловчил”. Это конец девятого, и у нас ничья – два-два. Разноплановый инфилдер у нас за шорта передо мной, Мэнни Игнасио, левша, в аут выбивает раз из трех, а у них подает левша-закрывающий, поэтому попрыгуну на пластине – нужен правша. Играем мы на стадионе “Подсвечник”, который, как вам известно, располагается на полуострове в заливе Сан-Франциско, и ветер на нем преобладает со скоростью семьдесят пять миль в час, но не привык я вот к чему: к девятому иннингу всякой игры сюда налетают чайки – они готовы хватать недоеденную картошку и булочки от хот-догов, причем делают они это, как будто мысли читают, или счет на доске, или еще как-то.
В общем, у нас два аута, на второй парень с кое-какой скоростью, и тут я выхожу – и кто же у нас ловит, как не Чава Вильярреаль. Чава – это сокращение от Сальвадор, в чем примерно столько же смысла, сколько в парне по фамилии “Вильярреаль”, который звук “в” не выговаривает, даже если посадить его в “вольво” и отвезти в Вайсейлию на Валентинов день. И вот он давай:
– Эй, чувак, приятно тебя снова видеть. Как поживаешь? Ты женился? У тебя дети есть? Как твоя мама? Тебе нравится Сан-Франциско? Ты в Миссии бывал? – И не затыкается и не затыкается, никак и никак, покуда за ним и чайками, что пикируют на аутфилд за питчером, мне уже не начинает казаться, что это чудо будет, если я вообще мяч увижу, не говоря о том, чтоб по нему попасть. И дальше: – А тебе карибская кухня нравится? Я тебя свожу на лучшие плантаны в городе, когда в Лос-Анджелес приедешь.
И вот питчер кидает мне закрученную висячку, которая движется как воздушный шарик, время замедляется, Вильярреаль – комар, зудящий где-то в другом городе, и я накидываюсь на этого сукина сына, замах всем телом, от пальцев ног через бедра до кончиков пальцев на руках, и в нем слышится такой щелк палки, так звучит хоумран, я это чувствую, и толпа это слышит – и вскакивает на ноги: это будет мяч быстрый и горизонтальный после удара, невысоко, просто – ракета с поля, вот только не успевает он слететь с инфилда – взрыв перьев, буквально взрыв, я даже с дома бэттера сойти не успеваю, как над головой второго бейсмена возникает такая круг-лая – метель из перьев, и падает эта птица, сбитая и вялая, и мяч – шлепается, плюх, и второй бейсмен трясет головой, будто у него вода в ушах, потому что он за мячом на вылете следил, как и все мы, а тот теперь валяется у его ног, и он его подбирает и поначалу выбрасывает меня. Мы продолжаем вы-игрывать, но стоило мне только взять биту в крупной лиге – и я убиваю птицу, причем не чайку или голубя там, о нет. Мой горизонтальный мяч сбивает – целый вертолет. Альбатроса. С размахом крыльев типа пять футов.