– Мы собрали свои тела с рынков по всему городу, что-то из Китайского квартала, что-то от убоины с дорог, из мусорных баков. Мы взяли все это нежеланное и сотворили из него новый Народ. Мы крали души у Торговцев Смертью, а с “Книгой мертвых” мы дали этим душам еще и голоса.
– Я такого не умела, когда сама их мастерила, – сказала Одри. Вообще-то ей стало очень неловко. – Училась она по ходу дела. Боб и Вихлявый Чарли – оказались лучшими образчиками ее рукоделия, хотя – оши-бок она тоже наляпала.
– Ты заточила нас в этих кошмарных мясных тварях – без голосов, без гениталий. Кроме него. – Двое из Беличьего Народца – преимущественно ящерицы – проволокли через толпу Вихлявого Чарли. Ручки его были приклеены лентой к бокам, ноги связаны вместе, а громадная елда вяло тащилась следом по ковру.
– Дай зыр, – произнес Вихлявый Чарли.
– Привет, Вэ-Че, – сказала Одри. – Извини меня.
– Что ты с ним сделала? – спросил Боб. – Он кажется… с какой-то придурью.
– Травма головы, – ответила Одри.
– Да ну – у него ж душа пропала.
– Очень сильно ударился. Надо было ему каску сделать. Знаете, я вам всем сделаю каски.
– Нет. Ты и так уже достаточно наделала.
– Да это не трудно, честно, – сказала Одри. – Каски всем!
– Каски всем! Каски всем! Каски всем! – завелся мелкий Народец.
– Хорошая публика, – тихонько сказала Бобу Одри.
– Никаких касок! – заявил Боб.
По всей комнате раздались разнообразные стоны и ропот разочарования.
– Сам виноват, дружок, – сказала Одри. – Я тут ни при чем, если ты сверзишься и окончишь свои дни, как он.
– Дай зыр, – сказал Вихлявый Чарли.
– Нет! Ты превратила нас в жалких мясных тварей – и теперь сама станешь жалкой мясной тварью. Хватайте ее! Тащите ее в зал душ.
Пара десятков личностей из Беличьего Народца приподняли Одри, что оказалось очень неудобно, но она не сопротивлялась, потому что у большинства были очень острые коготки, а она уже убедилась, что чем больше она сопротивляется, тем больше ее царапают. Ее пронесли сквозь всю гостиную в кладовку дворецкого, где одна беличья персона пнула мусорную корзину в сторону, а остальные всунули ей голову в открывшееся вентиляционное отверстие. Больше ничего туда не поместилось. Плечи Одри уперлись в стену.
– Она не пролезет, – раздался тоненький голосок.
– А через улицу мы ее тоже не пронесем – она не поместится и в зал стекла, – произнес другой голос.
– Новый план! – объявил Фтиб.
– Новый план! Новый план! Новый план! – загомонил Народец.
Морриган ждали, выглядывая из канализационного стока у буддистского центра, покуда не опустилась тьма, а затем перетекли улицу, словно отброшенные не туда тени, и края их окаймлял драный узор роящихся птиц. Бабд заметила на втором этаже окно, приоткрытое всего на дюйм, и потому втекла вверх по стене и просочилась в эту щель. Маха и Немайн обогнули стены внизу, ища вход, а затем, не найдя его, скользнули под заднее крыльцо, по коридору, сделанному из автомобильных окон, потом вверх по вентиляции и в кладовку дворецкого. Они даже отдаленно не догадались, что были всего в нескольких ярдах от склада сосудов души, устроенного Беличьим Народцем.
А в гостиной Фтиб Мудрый стоял между Одри и Вихлявым Чарли, лежавшими связанными на полу, и дочитывал пхову насильственного переноса, чтобы переместить душу Одри в тело Вэ-Че. С немалыми фанфарами в голосе Фтиб дочитал мантру, идеально выговаривая санскритские слоги своими новоотросшими губами, после чего навис над Вихлявым Чарли.
– Теперь и тебе известны муки, что стали нашей судьбой.
– Дай зыр, – произнес Вэ-Че.
– Он по-прежнему бездушный, – произнес утколицый паренек. – Не светится.
– Не сработало, – сказал Фтиб. Он подскочил к точке перед лицом Одри. – Что случилось?
– Пхова насильственного переноса перемещает душу из сосуда души в новое тело, вроде твоего. Она не действует на передачу от живого человека к… э-э, вам, ребята.
– Значит – от мертвого человека, – сказал Фтиб.
Одри ответила:
– Так тоже не получится…
– Стража! – рявкнул Фтиб.
Из толпы с оружием в руках выступили четверо из Беличьего Народца.
– Фтиб Мудрый требует, чтоб вы ее закололи! – произнес Фтиб и при этом отошел от Одри к Вихлявому Чарли, чтобы дать страже побольше места для действий.
– Нет! – заорал вдруг Вихлявый Чарли и цапнул пастью Фтиба за ногу, применив при этом почти все свои семьдесят восемь игольно-острых зубов. Фтиб взвизгнул и попробовал высвободиться, но вместо этого просто-напросто отпилил себе ногу о зубы Вэ-Че.
Весь Народец расступился подальше от бедствия, стрясшегося посреди гостиной. Те, у кого были голоса, огорченно вскричали. Мушкетер с ящеричьей головой поскакал было вверх по большой открытой лестнице, но там его встретила Бабд, стекавшая вниз по ступенькам когтями вперед. Она поймала мушкетера, разорвала его напополам и вгрызлась в красный свет его души. Голова и когти ее при кормежке постепенно обретали глубину и плотность.
Маха и Немайн выскользнули из кладовки дворецкого, Маха – по потолку, Немайн – по полу.
– Бегите! – завопила Одри. – Все бегите!
Немайн насадила двоих из Народца себе на когти, и личности жалобно заверещали, когда она укусила одного за туловище, а другой задрыгался у нее на когте, и свет его души мгновенно погас. Маха рухнула с потолка, словно чернильное одеяло, и накрыла собой сразу дюжину из Народца, обхватив их смертельным своим объятием, сокрушая их. Трещали и трескались кости, погасло четыре души сразу. Маха воздвиглась всем своим обликом посреди гостиной, держа по беличьей личности в каждой лапе, и по лицу и груди ее стекала кровавая пакость.
Народец бросился врассыпную – они устремлялись ко всем выходам, через столовую, устроили затор в вентиляционном отверстии в кладовке дворецкого, кто-то карабкался по лестнице, а несколько существ проскакали через вестибюль и пробовали допрыгнуть до дверной ручки. Фтиб все еще пытался высвободиться из пасти Вихлявого Чарли. Немайн шагнула мимо Вэ-Че, и Фтиб ткнул ее в лодыжку своей виложкой.
– Блядь! Ай! – Она пнула Фтиба, которого тем самым вырвало из пасти Вэ-Че, и он отлетел в кладовку дворецкого. Вихлявого Чарли закружило в другую сторону. На нее, размахивая отверткой, кинулся один стражник в зеленой хирургической робе и с головой игуаны, и Немайн насадила его грудью на один свой коготь и подняла к глазам. Покрутила им в воздухе, словно разглядывала особенно чарующую закуску. Потом перевела взгляд на Одри. – Это ты их сделала? Вкусные. – Немайн – прикрыла глаза и запрокинула в экстазе голову, пока свет выкачивался из души стражника – поглощался ее когтем, точно она наполняла шприц.
На другом краю комнаты Маха метнула безжизненное тельце белочки-балерины к стене и потянулась к Вихлявому Чарли, но увидела, что душа в нем не светится, и отшвырнула его. Опустилась на четвереньки и подползла к Одри, покуда лица их едва не соприкоснулись. Одри заерзала от нее подальше, проелозила так несколько шагов – и столкнулась с ножкой стула. Дыхание вырывалось из нее тихим тявканьем, как будто каждый выдох сопротивлялся, чтоб не превратиться в вопль.
Маха произнесла:
– Даже не знаю, оторвать ли тебе голову или просто вскрыть вены и посмотреть, как из тебя жизнь на пол стекает.
– Ой, у нее голову снять надо, – проговорила Немайн, теперь уже высясь над ними обеими.
– Голосую за голову, – сказала Бабд, подходя к Немайн сзади. С ее когтей капала кровь.
– Ну вот, пожалуйста, – сказала Маха и пощелкала когтями перед носом у Одри, как ножницами.
– Давай быстрей, – промолвила Немайн. – А то души разбегаются.
Маха рыкнула и отпрянула для лучшего размаха. Одри завопила, попробовала спрятать лицо в коленях.
– Этого будет достаточно, дамы, – раздался голос из вестибюля. Все замерли. Дверной проем собою заполнял Лимон. – Ступайте охотиться на зверюшек, дамы. А я туточки покамест побеседую с преподобной Ринпоче Одри.
24. Битва
Семь часов вечера, Чарли Ашер просидел в больнице Святого Франциска уже два часа, а ему так и не сообщили, как там миссис Корьева, перевезли ли сосуды души или что происходит у Одри. Он обзвонил всех, и никто не снял трубку. Он подозревал: либо они не помнят, что он пользуется телефоном Майка Салливэна, либо кто-то канифолит ему мозги. Как ни странно, сбросив за борт тело, несшее в себе его первоначальную ДНК бета-самца, личность его осталась бетой. Сохранилось и ее встроенное обоюдоострое воображение, которое не только помогало ему предвидеть и избегать опасность, но и поро-ждало подозрение, что кто-то – обычно некто неведомый и хитроумно злонамеренный – канифолит ему – мозги. Возможно, а в данном случае – и вполне вероятно, что умельцы из мобильных телефонов.
К счастью, в больничном кафетерии были макароны с сыром, поэтому ему удалось накормить Софи (другим их веганским выбором в меню были “Лес и листья со страданием”[68]). Теперь она спала в приемной рядом с Лили – в таком виниловом мягком кресле, какие сконструировали для того, чтобы в них не спать. Ехать домой с одной Лили она отказалась, но если б Чарли дозвонился до Джейн и Кэсси, возможно, удалось бы ее отсюда переместить, не разбудив. Наконец ему в телефон прижужжала записка от Джейн: “Едем”.
Он подошел и обмяк в кресле рядом с Лили.
– Когда что-то такое происходит, – сказал он, – осо-знаёшь, что на самом деле не знаешь тех, кого знаешь. Она прожила у меня в доме десять лет. С пеленок помогала мне с Софи. Надо было ей кое-что сообщить. Мне хотелось ее расспросить кое о чем.
Лили умудренно кивнула.
– Типа почему она эту штуку у себя с губы не убрала?
– Нет. Важное. Такое, чтобы она знала, как она важна для меня, для моей семьи. А теперь…
– Откуда ж тебе знать было.
– Но ведь я знал, – промолвил Чарли. – И ты знала. Поэтому ты должна была не пускать их на улицу.